Измена: Рецепт Мести со Вкусом Бисквита

Глава 6: Попытка примирения

Дни тянулись в режиме вялотекущей коммунальной войны. Мои мелкие пакости, вдохновленные Викиной стратегией, действовали Диме на нервы безотказно.

Он ходил по квартире мрачнее тучи, периодически взрываясь тирадами о моем «инфантилизме» и «невыносимом характере». Я лишь пожимала плечами и продолжала свою партизанскую деятельность: то «случайно» пересолю ему суп (который он теперь варил себе сам), то «забуду» купить его любимые сигареты, то показательно громко буду обсуждать с Викой по телефону несуществующие, но очень перспективные свидания.

Изольда на работе тоже не дремала, но об этом позже. Сейчас Дима, очевидно, решил, что домашний фронт требует немедленного контрнаступления. И, судя по всему, выбрал для этого самый, на его взгляд, проверенный и безотказный метод.

В один из вечеров, когда напряжение в квартире, казалось, можно было резать ножом, он вдруг проявил неслыханную любезность. Притащил букет хризантем – моих когда-то любимых, а теперь вызывающих лишь нервный тик.

Я, не моргнув глазом, сунула их в трехлитровую банку из-под маминых огурцов и поставила на самый дальний подоконник на кухне. Он даже попытался приготовить ужин – нечто неопределенное, отдаленно напоминающее макароны по-флотски, но с привкусом отчаяния. Я вежливо отказалась, сославшись на то, что «сегодня у меня разгрузочный день на кефире и яблоках».

Он весь вечер ходил вокруг да около, бросал на меня томные взгляды, пытался говорить комплименты («Ты сегодня хорошо выглядишь, Есь… как-то… посвежела») и даже завел шарманку про «наши старые добрые времена».

Я слушала вполуха, мысленно составляя список продуктов, которые нужно не забыть переложить с его полки холодильника на свою. Что-то он замышлял, и это «что-то» мне интуитивно не нравилось.

Развязка наступила поздно вечером. Я, как обычно, устроилась на своем диване в гостиной, укутавшись в плед и открыв книгу. В квартире стояла тишина, если не считать тихого гудения холодильника и Диминого демонстративно громкого покашливания из спальни. Я уже начала было засыпать, когда дверь гостиной тихо скрипнула, и на пороге нарисовался он.

В шелковом халате, который я ему дарила на прошлый Новый год и который он с тех пор почти не носил. Босой. Слегка взъерошенный.

– Есь… – прошептал он, подходя ближе. – Ты не спишь?

Я отложила книгу, сердце неприятно екнуло.

– Что тебе нужно, Дима?

Он сел на край дивана, слишком близко. От него пахло его обычным гелем для душа и… чем-то еще. Надеждой? Самоуверенностью?

– Есь, ну хватит уже дуться, – он попытался взять мою руку. Я резко отдернула ее. – Мы же родные люди. Столько всего было… Я скучаю по тебе. По нам.

Его рука снова потянулась ко мне, на этот раз к плечу. Он попытался меня обнять, притянуть к себе.

– Давай забудем все, а? Как раньше… Помнишь, как мы мирились? Это всегда помогало…

И тут до меня дошло. Дошло со всей омерзительной ясностью. Он не понял. Ничего не понял. Он всерьез считал, что после всего – после Изольды, после его вранья, после моего унижения – он может просто прийти, обнять, поцеловать, и все вернется на круги своя. Что секс – это универсальный клей, способный склеить вдребезги разбитую чашку наших отношений.

Отвращение и ярость поднялись во мне ледяной волной.

– Ты с ума сошел?! – я оттолкнула его так сильно, что он едва не свалился с дивана. – Убери от меня свои руки! Немедленно!

Он опешил, на его лице отразилось искреннее недоумение, быстро сменившееся обидой.

– Еся, ты чего? Я же…

– Что «ты же»?! – мой голос зазвенел от гнева. – Ты действительно думаешь, что после того, как ты валялся в нашей постели с этой… этой старой перечницей, я позволю тебе ко мне прикоснуться?! Тебе напомнить, кто согревал твою сторону кровати совсем недавно? Иди к ней, если тебе так не хватает! Она, наверное, будет рада твоим «примирительным» ласкам!

– Еся, не говори так… Я же как лучше хотел… Я думал, мы…

– Думал?! – я рассмеялась ему в лицо, но смех был злым, истеричным. – Ты думал, что можешь просто переспать с проблемой, Дима? Заткнуть мне рот своим «мужским вниманием» и сделать вид, что ничего не было? Не выйдет! Слышишь? Не выйдет! Для меня ты больше не существуешь как мужчина! Ты мне отвратителен!

Слова вылетали сами, хлесткие, как пощечины. Я видела, как его лицо меняется – самоуверенность сползла, уступив место растерянности, потом – злости. Его самолюбие, его мужское эго было задето, растоптано.

– Ну и дура! – рявкнул он, вскакивая. – Сама не знаешь, чего хочешь! Я к тебе со всей душой, а ты… Да ты еще прибежишь, пожалеешь!

– Никогда, – прошипела я, глядя ему в глаза с неприкрытой ненавистью. – Убирайся отсюда. И чтобы больше я не видела тебя в этой комнате ночью. Иначе я вызову полицию, клянусь!

Он постоял еще мгновение, сверля меня взглядом, потом резко развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Тишина, которая наступила после, была оглушающей.

Меня трясло. От гнева, от омерзения, от боли, которая снова пронзила сердце. Он действительно ничего не понял. Он считал, что его предательство – это так, мелочь, которую можно загладить одним перепихоном. Каким же ничтожеством он был!

Я подошла к двери и задвинула щеколду, которой раньше никогда не пользовалась. Этой ночью сон ко мне так и не пришел. Я лежала, глядя в потолок, и снова и снова прокручивала в голове эту сцену. Его самодовольная ухмылка, его руки, его слова… Чувство осквернения было почти физическим.

Этот инцидент стал последней каплей. Если раньше во мне еще теплилась какая-то микроскопическая, почти бессознательная надежда на то, что он одумается, извинится, поймет… то теперь она умерла окончательно. Он был не просто предателем. Он был непроходимым, эгоистичным болваном, не способным понять глубину причиненной им боли.

И это знание, как ни странно, придавало сил. Битва за мою свободу, за мое самоуважение продолжалась. И я была готова к ней. Пусть Изольда на работе попробует надавить сильнее. Я больше не боялась. Терять мне было уже нечего, кроме собственных цепей.