Измена: Рецепт Мести со Вкусом Бисквита

Глава 8: Маленький Шпион с Большими Ушами

Выходные обрушились на нашу коммунальную крепость как стихийное бедствие.

Мама привезла Мишу в субботу утром, щебечущего и полного впечатлений от двух дней, проведенных в царстве бабушкиных пирогов и неограниченного просмотра мультиков. Я старательно нацепила на лицо улыбку «самой счастливой мамочки на свете», но чувствовала, как под ней подрагивают мышцы от внутреннего напряжения.

Создавать для Мишки иллюзию нормальной жизни, когда твоя собственная жизнь напоминает бразильский сериал на грани нервного срыва, – задача не из легких.

Первое, что заметил мой шестилетний Шерлок Холмс, это, конечно, моя дислокация.

– Мам, а почему ты теперь спишь на диване? – спросил он за завтраком, сосредоточенно ковыряя ложкой в тарелке с овсянкой. – Диван же не такой удобный, как ваша с папой кровать.

Дима, сидевший напротив и делавший вид, что поглощен чтением новостей в телефоне, заметно напрягся.

– Просто… маме так захотелось, солнышко, – нашлась я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. – Иногда взрослым хочется перемен.

Но Мишку такой ответ, видимо, не устроил. Весь день он ходил за мной хвостиком, внимательно наблюдая за нашими с Димой передвижениями по квартире. Он видел, как мы старательно избегаем друг друга, как папа мрачно смотрит в телевизор, а мама то и дело вздыхает, когда думает, что он не видит.

Вечером, когда я укладывала его спать, он снова перешел в наступление.

– Мамочка, а вы с папой поссорились? – его большие зеленые глаза, так похожие на мои, смотрели серьезно и встревоженно. – Сильно?

– Ну что ты, котенок, – я погладила его по взъерошенным волосам. – Взрослые иногда… немного спорят. Но это не страшно. Мы все равно тебя очень-очень любим. И папа тоже.

– А почему вы тогда больше не смеетесь вместе? – не унимался он. – Раньше вы всегда смеялись, когда смотрели кино. А сегодня папа один смотрел, а ты книжку читала. И он был грустный.

Каждое его слово было как маленький, но острый укол прямо в сердце. Я чувствовала себя ужасной матерью, втянувшей своего ребенка в этот кошмар. Он не должен был этого видеть, не должен был этого чувствовать.

Дима, кстати, тоже пытался разыгрывать из себя «отца года». Он вдруг воспылал желанием пойти с Мишкой на аттракционы (куда мы обычно ходили все вместе), пытался втянуть его в какие-то шумные игры, демонстративно обнимал и тискал на моих глазах. А один раз, когда я вышла из ванной, застала его шепчущимся с сыном.

– …и скажи маме, что папа ее очень-очень любит и скучает по ней, хорошо? – услышала я обрывок фразы.

Мишка посмотрел на меня своими честными глазищами и выпалил:

– Мам, а папа сказал, что он тебя очень-очень любит и скучает! Это правда? Вы помиритесь?

Я с трудом сдержала стон. Манипулятор восьмидесятого уровня! Использовать ребенка, чтобы давить на меня!

– Папа у нас иногда говорит… интересные вещи, – уклончиво ответила я, уводя Мишку в детскую под предлогом почитать новую книжку.

В воскресенье мы все-таки попытались изобразить «счастливую семью» на прогулке в парке. Миша носился вокруг, собирая осенние листья, а мы с Димой шли рядом, сохраняя между собой дистанцию не меньше метра и обмениваясь лишь короткими, ничего не значащими фразами по поводу погоды или поведения сына.

Напряжение висело в воздухе таким плотным туманом, что, казалось, его можно было потрогать. Миша, обычно болтавший без умолку, тоже притих, чувствуя этот холод.

Вернувшись домой, он сел рисовать. Через некоторое время принес мне свой шедевр. На листе бумаги были изображены три человечка. Мама и папа стояли по разные стороны огромного, почему-то серого, солнца, а между ними, маленький и одинокий, стоял мальчик с очень грустным лицом.

– Это мы, – пояснил Миша. – Только почему-то не весело.

Я обняла его так крепко, что он пискнул. Слезы навернулись на глаза, но я быстро их смахнула. Нельзя раскисать. Не при нем.

– Солнышко мое, мы обязательно сделаем так, чтобы было весело, – прошептала я, целуя его в макушку. – Обещаю.

Вечером, когда Миша уже спал в своей кроватке, я долго сидела рядом с ним, глядя на его безмятежное лицо. Он был таким маленьким, таким беззащитным. И он не заслуживал этой лжи, этой фальши, этой войны, которая развернулась в его собственном доме.

Чувство вины душило меня. Может, Дима прав, и нужно терпеть ради «полной семьи»? Но какой ценой? Ценой собственного самоуважения? Ценой ежедневной пытки для всех нас?

Нет. Я посмотрела на спящего сына. Ради него. Ради его будущего, где не будет места этому вечному напряжению и недосказанности. Ради того, чтобы он видел свою маму не загнанной лошадью, а счастливой женщиной, способной дать ему настоящую любовь и заботу, а не их суррогат.

«Я должна это прекратить, – пронеслось в голове с новой, отчаянной силой. – Ради него. Ради нас».

Эта ночь была еще одной бессонной ночью. Но в ней, помимо боли и тревоги, рождалось что-то еще. Железная уверенность, что обратной дороги нет. И что я сделаю все, чтобы вырвать нас с Мишей из этого болота. Даже если для этого придется пройти через все круги ада. А судя по настрою Изольды и Димы, ад только начинался.