Измена... С чистого холста!

Глава 4

— Ну? — выпалила свекровь вместо приветствия. — Что там?

Я закрыла глаза. Внутри всё сжалось.

— Ничего нового, — ответила я, стараясь звучать ровно.

На другом конце провода повисла долгая пауза, будто свекровь давала мне время, чтобы я начала оправдываться. Но я молчала.

— Снова пролет? — тогда заговорила она, и её голосе был пропитан разочарованием, которое она даже не пыталась скрыть. — Как же так? Лиза, ты давно уже не девочка. Да и мы не молодеем… Хочется понянчить внуков. Мы все надеемся. И верим. А тут снова и снова пролет…

Слова били по нервам как плеть. Как кнут по открытой ране.

— Я делала всё, что могла, — холодно ответила я.

— Ну значит этого недостаточно, — отрезала свекровь. — Делай то, что не можешь. Ты должна стараться больше. Мы нашли тебе лучших врачей. Что сказала Дарья? Она великолепный специалист.

Я вцепилась в край стола так сильно, что побелели пальцы.

Да, Дарья настолько великолепный специалист, что сделала ребенка моему мужу даже без моего участия. И свекровь даже не представляет себе насколько близка ее мечта понянчить внуков.

— Нужно пройти всё, что потребуется, — продолжала давить свекровь. — Нужно лечиться. Нужно бороться. Это твой долг перед семьёй.

Слово "долг" ударило особенно больно.

Она говорила это часто, но впервые что-то внутри меня оборвалось.

Я устала слушать обвинения в собственной неполноценности. Я не хочу измерять свою ценность только через способность зачать ребёнка.

— Хватит с меня, — голос мой был удивительно твёрдым. — Я больше не буду пробовать.

На том конце наступила звенящая тишина.

— Что ты сказала? — холодно переспросила свекровь.

— Я всё. Я закончилась.

— Ты подводишь Вадима. Ты подводишь всю семью, — прошипела она.

«Это Вадим подвел меня» — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Ты не можешь… Ты обязана… Мы приняли тебя в нашу семью… — свекровь продолжала давить.

Каждое слово вонзалось, как заноза под кожу. Руки сами сжались в кулаки. Грудь заполнила тяжёлая, горячая ярость.

— Знаешь что? — но голос мой был странно спокойным. — Пошла ты...! И вся ваша семейка!

И с грохотом бросила трубку.

Я стояла над телефоном, дыша тяжело, словно после долгого бега. Что я только что сделала? Где та Лиза, которая молчала, кивала, старалась угодить?

Нужно было действовать, пока это странное чувство свободы не угасло. Оно придавало решимости, которой мне не хватало всю жизнь.

Я прошла в спальню и открыла дверцу шкафа.

На меня смотрела безликая армия вещей: платья в пастельных тонах, кашемировые свитера, безупречно выглаженные блузки. Полки ломились от дорогих сумок и туфель.

Я смотрела на всё это и понимала: мне ничего не нужно.

Я носила их, чтобы быть той Лизой, которую хотел видеть Вадим и его мамочка. Которую можно демонстрировать коллегам и друзьям.

Но это была не я.

В самом дальнем углу шкафа валялся мольберт. Пыльный, заброшенный. Обломок моей прошлой жизни.

Перед глазами вспыхнули воспоминания: я, юная, с горящими глазами. Ночами, пока весь дом спал, я рисовала — упрямо, с надеждой, мечтая, что однажды мои картины будут висеть в галереях. Что кто-то вглядится в мои мазки и увидит там что-то свое.

Когда я, волнуясь, показала Вадиму свои работы, он рассмеялся:

— Лиза, это мило, конечно, но тебе стоит заняться чем-то серьёзным.

А его мать добавила ещё жёстче:

— Мазня. Несолидно. Не достойно нашего имени. Не стоит тратить на это время.

И я — глупая, любящая, жаждущая одобрения — сложила кисти, свернула холсты и сказала себе, что они правы. Что я выберу "нормальную" жизнь. Что я стану хорошей женой. Идеальной.

Как я могла так легко предать себя?

Я чувствовала, как внутри медленно, неотвратимо поднимается злое, горячее осознание: с меня хватит!

И в тот самый момент, словно знак, снаружи раздался звук подъезжающей машины. Фары вспыхнули в оконном стекле.

Я вздрогнула.

Вадим сказал, что останется в городе. Почему он вдруг решил оставить любовницу в такой значимый день и приехать?

Разгадка была очевидной: из-за моего разговора со свекровью. Образцовый маменькин сынок просто не мог простить, что кто-то осмелился ей перечить.

Наверняка Вадим целый день думал, как лучше от меня избавиться, но я сделаю все сама. Облегчу ему совесть.

Он вошёл, раздражённый, с мрачным лицом.

— Ты сказала моей маме идти на хрен? — вместо приветствия выпалил он.

— Да, — ответила без эмоций.

Его глаза расширились. Он был ошеломлён — будто не узнавал меня.

— Ты с ума сошла? — голос его дрогнул. —Ты за десять лет ни разу даже голос не повысила!

Десять лет молчания, притворства и сглаживания углов.

— Что ты делаешь? — наконец, он заметил почти что собранный чемодан.

— Ухожу от тебя.

Его лицо исказилось.

— Ты чокнулась? — закричал он. — Куда ты пойдешь? Ты совсем свихнулась?

Я молчала.

Он сделал шаг ближе, в его голосе зазвенела угроза:

— Что ты тут собрала? — он схватил чемодан и одним движением перевернул его, вывалил содержимое на пол. — Сумки? Шубы? Украшения? Ты ничего с собой не заберешь! Я не позволю!

Он застыл, удивленно разглядывая мои старые, еще институтские вещи, которые я упаковала.

— Тебе ничего не достанется! — осознав, что я не планировала забирать с собой ничего ценного, Вадим перешел в новое наступление. — Даже не думай, что сможешь отсудить у меня хоть копейку! Ты не работала! Ты вообще ничего не делала всё это время!

Слова били сильнее, чем ладонь по щеке.

Ничего не делала.

Стерла себя до прозрачности, чтобы его жизнь была идеальной. Отказалась от своей мечты, чтобы посвятить все время семье. Прошла через унижения, слёзы, боль, пытаясь подарить ему ребёнка.

Пусть так.

В его глазах я ничто. В своих — останусь человеком.