Измена с последствиями

Глава 7

Ночь окутывает дом тяжелой пеленой тишины. Я сижу на краю кровати, пальцы до боли сжимают шелковый край одеяла. В голове пульсирует одна и та же мысль: «Двадцать пять лет. Двадцать пять лет, и все впустую». Тело предательски дрожит, будто в лихорадке, хотя в комнате тепло. Эта дрожь идет изнутри, из самой души, которая разваливается на части.

Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Я поспешно провожу ладонями по лицу, стирая остатки слез.

– Мам, можно? – голос Тимура звучит непривычно осторожно, почти робко.

– Да, конечно, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он входит, высокий, так похожий на отца, что сердце снова болезненно сжимается. Та же прямая осанка, тот же разворот плеч, те же черты лица. Только взгляд другой – встревоженный, мягкий.

– Что случилось на празднике? – спрашивает он напрямую, присаживаясь рядом. – Не говори, что ничего. Я же вижу, что ты плакала.

Желудок скручивает спазмом. Как я могу рассказать сыну о предательстве его отца? Как объяснить, что мужчина, которого он всегда считал образцом для подражания, оказался способен на такую подлость?

– Тимур, – я беру его за руку, она такая теплая, большая, почти мужская, но все еще детская для меня. – Между взрослыми иногда возникают... недопонимания.

– Это из-за той женщины, да? – его глаза сужаются. – Я видел, как она подходила к отцу в коридоре. Что она ему сказала?

Мое сердце пропускает удар. Значит, он заметил. Конечно, заметил – ему скоро восемнадцать, он давно уже не ребенок.

– Послушай, – я глубоко вдыхаю, подбирая слова. – У взрослых бывают моменты, когда они должны что-то выяснить между собой. Да, между мной и твоим отцом сейчас есть... недопонимание. Но это касается только нас двоих.

– Но ты плакала, – упрямо говорит он, и я вижу, как в его глазах загорается гнев. – Что он сделал?

На миг я представляю, как Тимур набрасывается на Азата с обвинениями, как между ними вспыхивает ссора, как рушатся отношения отца и сына. Нет, я не могу этого допустить. Не сейчас, не сегодня, когда все и так слишком хрупко, слишком болезненно.

– Тимур, – говорю я твердо, сжимая его руку. – У взрослых тоже бывают проблемы. Иногда мы не согласны друг с другом, иногда нам нужно что-то обсудить, и да, иногда мы из-за этого расстраиваемся. Но мы сами должны решать свои проблемы.

Я чувствую, как слова застревают в горле, как каждое из них – полуправда. Но не могу заставить себя лгать ему, не могу сказать, что все в порядке, когда мой мир рушится.

– Я не хочу, чтобы ты грустила, – его голос смягчается, и я вижу в нем такую искреннюю заботу, что слезы снова подступают к глазам.

– Знаешь, – я улыбаюсь, хотя губы дрожат, – ты очень добрый. Спасибо тебе за заботу. Но все будет хорошо, правда. Иди спать, уже поздно.

Он колеблется мгновение, потом порывисто обнимает меня – так, как делал в детстве, когда был маленьким и нуждался в защите. Теперь он обнимает меня, словно это он защищает меня, и я с трудом сдерживаю слезы.

– Спокойной ночи, мам, – шепчет он, и я киваю, не доверяя своему голосу.

Когда дверь за ним закрывается, я снова остаюсь один на один со своими мыслями. Как я объясню им? Как скажу Тимуру, Амирхану, маленькой Фатиме, что их семья разваливается? Что человек, который должен был стать примером для сыновей, оказался предателем?

Я ложусь в постель, но сон не приходит. Комната кажется чужой, холодной, хотя я прожила здесь половину своей жизни.

Картины прошлого мелькают перед глазами – вот Азат держит меня за руку на нашей свадьбе, его взгляд полон обещаний. Вот он берет на руки новорожденного Амирхана, и его лицо, обычно такое строгое, смягчается. Вот мы вместе в парке, Тимур бежит впереди, а мы идем следом, и его ладонь тепло обнимает мою талию.

Были ли уже тогда другие женщины? Сколько лет он меня обманывал? И почему я ничего не замечала?

Ночь тянется бесконечно. Я проваливаюсь в тревожное забытье, затем просыпаюсь от собственного беззвучного крика.

Под утро, когда за окном начинает сереть небо, я принимаю окончательное решение.

Все кончено. Мой брак разрушен. Даже если Азат клянется, что отослал эту женщину, даже если он говорит, что это ничего не значило – я никогда не смогу забыть. Никогда не смогу смотреть на него без мысли о том, что он держал в объятьях другую. Что он мог так легко предать меня, нас, нашу семью.

Я встаю раньше обычного, механически умываюсь, одеваюсь. В зеркале отражается бледное лицо с покрасневшими глазами – чужое лицо женщины, которую я не узнаю. Впервые за двадцать пять лет я не знаю, кто я такая.

На кухне я методично готовлю завтрак. Варю кашу для Фатимы – она любит с ягодами и медом. Взбиваю яйца для Тимура – он всегда предпочитает яичницу. Мои руки двигаются сами по себе, выполняя привычные действия, пока мозг лихорадочно пытается спланировать будущее.

У меня есть небольшие сбережения. Есть квартира, которую мне оставили родители – небольшая, но своя. Я могу найти работу – у меня есть образование, хотя нет опыта. Тимур скоро поступит в университет, Амирхан уже почти самостоятелен. Фатима... при мысли о дочери сердце сжимается. Ей нужны и мать, и отец.

Но я не могу, не могу оставаться в этом доме, где каждый угол напоминает о предательстве.

Я слышу шаги на лестнице – тяжелые, уверенные.

Азат.

Мои плечи напрягаются, спина выпрямляется будто сама собой. Я не поворачиваюсь, когда он входит на кухню.

– Доброе утро, – его голос звучит как обычно, спокойный, уверенный. Словно ничего не случилось. Словно он не разрушил нашу жизнь.

Я не отвечаю. Молча переворачиваю яичницу, добавляю соль, перец. Ставлю тарелку на стол для Тимура.

– Малика, – в его голосе появляется нотка раздражения. – Я с тобой разговариваю.

– Я занята, – отвечаю я, не глядя на него. – Мне нужно собрать Фатиму в сад.

– Кофе? – спрашивает он, и я слышу в его голосе недоумение. Каждое утро, двадцать пять лет подряд я варила ему кофе. Он привык к этому, как привык к тому, что я всегда рядом, всегда готова услужить, всегда преданна.