Измена с претензией на люкс

глава 6

Утро после того, как Олег покинул наш, а теперь уже мой, дом, наступило с той же неумолимой вежливостью, что и любое другое. Солнце, не спрашивая разрешения, пробивалось сквозь шторы, освещая пылинки в воздухе и, что гораздо важнее, зияющую пустоту на его стороне кровати. Тишина. Не та, что бывает после хорошего сна, а та, что звенит в ушах, как отголосок оглушительного хлопка двери, который, впрочем, был на удивление тих. Он ушел. И, судя по тому, как тщательно он забрал даже мелкие вещи, стараясь не оставить мне ничего лишнего. Его уход был не просто решением, а хорошо спланированной эвакуацией — и я в этом уверена. Голова слегка гудела после вчерашнего алкоголя, но куда больше болело моё сердце от предательства. Оно не кричало, не плакало, не рвалось наружу — оно просто медленно и методично сжималось, как сжатый кулак, в котором почему-то оказалась я сама.

Первым делом, еще до того, как кофе успел прогнать остатки сна, я потянулась к телефону. Не для того, чтобы проверить сообщения, нет. Для этого требовалось мужество, которого у меня пока не было. Я набрала номер кафедры. Мне нужно было зацепиться за хоть какую-то структуру, пусть даже за ту, которая раньше раздражала своей требовательностью. Хоть какой-то голос, который подтвердит: жизнь продолжается, пусть и не так, как я себе представляла.

— Вероника Анатольевна, — раздался в трубке бодрый голос секретаря, — вы рано сегодня.

— Доброе утро, — мой голос звучал на удивление ровно, словно я не пережила накануне крушение всех своих иллюзий, а просто слегка не выспалась. — Я по поводу занятий. У меня… семейные обстоятельства. Боюсь, сегодня и, возможно, на ближайшее время я не смогу вести пары.

На том конце провода повисла короткая пауза. Я уже приготовилась к привычному университетскому нытью о нехватке кадров, о том, как незаменимы преподаватели, и прочим бюрократическим стенаниям. Столько раз мне приходилось выслушивать лекции о долге перед студентами, об академической дисциплине и незыблемом расписании, что я уже внутренне сжалась в ожидании упрека или хотя бы лёгкой досады.

Но секретарь, к моему удивлению, ответила с почти отеческой заботой:

— Ох, Вероника Анатольевна, что вы! Мы все понимаем. Не беспокойтесь ни о чем. У нас как раз новый практикант, Николай Борисов Романович. Молодой, но очень толковый. Он с удовольствием возьмет ваши группы. И, кстати, заведующая говорила, что вам давно пора в отпуск. Четыре года без передышки — это же не дело! Мы готовы пойти вам навстречу, даже посреди семестра. Отдыхайте, набирайтесь сил.

Я моргнула. Неужели так просто? Никаких вопросов, никаких упреков. Ни одного: «А что случилось?» или «Надолго ли вы?» Просто: «Отдыхайте». Это было так неожиданно, что я едва не рассмеялась. Или не расплакалась. Скорее всего, и то, и другое. Как странно устроен человек: когда его подпирает со всех сторон боль, даже капля доброты может прорвать плотину.

— Благодарю, — сказала я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало слишком много облегчения. — Николай Борисов Романович, говорите? Что ж, надеюсь, студенты не съедят его с потрохами.

— Он справится, — заверила секретарь. — Очень ответственный юноша. Видно, что хочет учиться и работать. Да и у студентов, знаете, интуиция на таких. Почувствуют, что человек старается — не будут терзать.

Я кивнула, хотя собеседница, конечно, этого не видела.

— Хорошо. Тогда я подготовлю для него материалы и вышлю на почту. Надеюсь, он разберётся, — пробормотала я скорее для себя, чем для неё.

— Обязательно разберётся. И вы, пожалуйста, не переживайте. Вам сейчас надо отдохнуть. Всё остальное — потом.

Я повесила трубку. Итак, фронт работы временно прикрыт. Больше не нужно будет притворяться, что всё в порядке, сидя перед аудиторией, где, возможно, среди прочих лиц будет маячить рыжая макушка Эвелины. Где в каждом вопросе будет чудиться ехидство, в каждом взгляде — сочувствие, которого ты вовсе не просишь. Это было маленькое, но важное отвоевание личного пространства. Пусть на несколько дней, пусть всего на неделю — но это было моё укрытие. Первая трещина в скорлупе «держать лицо», и я, неожиданно для себя, позволила этой трещине стать дверью.

Остаток утра прошел в странном оцепенении. Я бродила по квартире, словно призрак в собственном доме. Не чувствовала ни времени, ни пространства — только пустоту, в которой отражались стены, казавшиеся теперь чужими. Каждый предмет, каждая фотография на полке — всё кричало об Олеге. Его тень будто бы впиталась в обои, в текстиль, в запах утреннего кофе, который раньше мы пили вместе. Теперь моей главной миссией было избавиться от памяти об этом предателе.

С какой-то почти маниакальной решимостью я принялась за «генеральную чистку». Сначала — фотографии. Совместные снимки с отдыха, селфи с глупыми рожами, отпечатанные моменты, где мы оба были счастливы — или, по крайней мере, делали вид. С огромной злостью я срывала их с рамок, мяла, рвала на части и бросала в мусорное ведро, где уже стоял оставленный им вчера букет — символ последней издевки. Красивый, дорогой, ароматный — мерзкий. Противный своей бессмысленной декоративностью, как и весь их с Эвелиной роман.

Дальше полетели вещи, которыми он пользовался чаще всего: его книги, которые я терпела на наших полках только потому, что «ему так удобно»; стопка пожёлтевших газет с вырезками; пижама, которую он считал «любимой»; тапочки, что оставались под кроватью; чашка с трещиной, которую он упорно не хотел выбрасывать. Всё, что он не забрал с собой. И зря. Это была его ошибка.

С каждым выброшенным предметом мне становилось чуть легче. Я ощущала, как медленно, но верно возвращаю себе территорию. Не физическую — эмоциональную. Дом, который перестал быть нашим, постепенно становился моим. Не потому что я его так хотела, а потому что другого выхода не осталось.

«Чем я ему стала неугодна?» — эта мысль сверлила мозг, как назойливый комар. Мелкая, злая, бессмысленная, но неумолимо упорная. Я пыталась прогнать её, отмахнуться, как от случайного воспоминания, но она возвращалась снова и снова, вцепляясь в разум с маниакальной настойчивостью. Я подходила к зеркалу, критически осматривала себя, будто в первый раз вижу женщину, которая там отражается. Двадцать восемь. Не сорок. Но ощущение… ощущение было именно такое — как у человека, который слишком многое понял слишком рано. Усталость в глазах, легкая сутулость, застрявшая между плечами, и что-то неуловимо серое в лице, словно сама кожа устала от однообразия дней.