Измена. Самый любимый враг

Пролог

Максим

Виски обжигал горло, но я продолжал пить. Прямо из бутылки — зачем церемонии, когда ты один в квартире, где еще вчера пахло ее духами, а сегодня воняет моим позором и пустотой.

Кухонные часы тикали назойливо, как капающий кран. Четверть второго ночи. Лена не придет. Никогда больше не придет. Я знал это с того момента, как захлопнулась за ней дверь три дня назад.

Я провел ладонью по лицу — щетина кололась, глаза горели от недосыпа. Когда я последний раз брился? Вчера? Позавчера? Время превратилось в вязкую массу, в которой я тонул, пытаясь понять, как все дошло до этого кошмара.

Взгляд упал на кухонный стол. Там лежала справка из больницы — Лена забыла ее, когда собирала вещи. Или оставила специально, чтобы я знал. «Самопроизвольное прерывание беременности на сроке 6-7 недель». Сухие медицинские термины, за которыми скрывалась трагедия нашей несостоявшейся семьи.

Ребенок. Наш ребенок.

Я даже не знал о нем. А теперь не узнаю никогда.

Виски снова обжег пищевод, и я закашлялся, согнувшись пополам. Легкие горели, словно я вдохнул раскаленный воздух. В горле стоял комок, который никак не проглатывался. Я попытался встать, но ноги подкосились, и я тяжело опустился обратно на стул. Деревянная спинка впилась в позвоночник.

Ее запах еще витал в воздухе — тонкий аромат лавандового шампуня смешивался с легкими нотками ванильных духов. Лена всегда пахла домом, теплом, безопасностью. А теперь этот запах резал ноздри острее любого ножа, напоминая о том, что я потерял.

Я закрыл глаза и снова увидел то утро. Кристина в одной футболке, ее наглые руки на моей груди, ее губы, тянущиеся к моим. Я отталкивал ее, чертыхался, требовал одеться и убираться. А она смеялась, прижималась ближе, шептала что-то про "давнюю мечту" и "один разочек".

Но в этот момент в прихожей щелкнул замок. Мое сердце провалилось в пятки, когда я услышал знакомые шаги. Лена. Моя Лена пришла.

И увидела нас.

Помню ее лицо в дверном проеме — сначала удивление, потом непонимание, а затем... Боже, этот взгляд. Словно я выстрелил ей в грудь в упор. Глаза расширились, губы приоткрылись, а потом она схватилась за косяк, чтобы не упасть.

— Лена, это не то, что ты думаешь! — я бросился к ней, но она отшатнулась, как от прокаженного.
— Не подходи! — ее голос сорвался на крике. — Не смей!

Она развернулась и побежала. Я слышал ее рыдания даже через закрытую дверь подъезда.

Сейчас, сидя в этой проклятой кухне, я снова чувствовал тот животный ужас. Руки тряслись так сильно, что я едва мог удержать бутылку. Пот выступил на лбу, хотя в квартире было прохладно.

Я попытался дозвониться до нее в тот же день. Сто раз, двести. Номер недоступен. Поехал к ее подруге Анне — та только покачала головой и сказала, что Лена просила передать: она больше не хочет меня видеть. Никогда.

И мир рухнул окончательно.

Теперь я сидел среди обломков этого мира и пил виски, который по вкусу напоминал горькие слезы.

Мама звонила каждый день. Утешала, предлагала приехать, приготовить обед. Говорила, что все образуется, что Лена поймет и простит. Но я не мог заставить себя ответить ей. Мама ведь была там, в тот день. Она привела Кристину, сказала, что та поможет мне с ремонтом.

— Она хорошая девочка, — говорила мама. — Трудолюбивая, не то что некоторые...

Некоторые — это была Лена. Мама никогда не говорила прямо, но я чувствовал ее неприязнь к жене. Холодные взгляды, колкие замечания, вечные сравнения не в пользу Лены.

Мама все-таки приходила, но ничем хорошим это не закончилось.

— Сынок, ты же не ешь совсем. Я принесла...
— Уйди.
— Максик, я понимаю...
— Ты ничего не понимаешь!

Пепельница летит в стену. Осколки звенят по полу. Мать плачет, но я не могу остановиться. Ярость поднимается волной, затапливает все.

— Она была беременна. Хотела мне радость сообщить, а увидела... Это. И теперь наш ребенок мертв. Твой внук! Понимаешь? Мертв!

Последнее слово раздирает горло. Мать стоит в дверях, прижав руки ко рту, а я снова падаю на диван и закрываю лицо ладонями.

Она уходит тихо, не говоря ни слова.

А я остаюсь один. В пустой квартире, которая пахнет смертью всех моих надежд. И понимаю — это только начало. Расплата будет долгой.

Очень долгой.

Виски кончился. Я перевернул бутылку — ни капли. Пустота, как и во всем остальном. Встал, покачнулся, оперся о стол. Мир плыл перед глазами, но боль в груди не утихала. Наоборот, становилась острее, словно кто-то медленно поворачивал нож между ребер.

В прихожей висела наша свадебная фотография. Лена в белом платье, я в смокинге, оба смеемся над какой-то глупой шуткой фотографа. Тогда мне казалось, что мы вечны. Что ничто и никто не сможет нас разлучить.

Теперь я смотрел на эту фотографию и понимал: я убил свою семью собственными руками. Не специально, не желая того, но убил. И воскресить ее уже не смогу.

Я коснулся стекла рамки кончиками пальцев.

— Прости меня, — прошептал я в пустоту. — Пожалуйста, прости.