Измена. Счастье быть нужной

Глава 24

В воздухе повисло напряженное, густое молчание, которое, казалось, длилось вечность. Каждая секунда растягивалась, наполняясь какой-то звенящей враждебностью.

Я сидела, окаменев, прижимая к себе Павлика, и чувствовала, как жар стыда и неловкости сменяется ледяным шоком узнавания.

Эта девушка… это невозможно. Она из другой жизни. Из старого, выцветшего школьного альбома. Из параллельного «Б» класса.

Что она здесь делает? Зачем пришла? Что ей нужно от меня? Мысли метались в голове, еще сильнее меня тревожа. Я инстинктивно сильнее прижала сына, пытаясь укрыть его от чужого, хищного взгляда.

Господи, только бы он не испугался, только бы не заплакал.

— Марина? — невольно вырвалось у меня тихим, севшим голосом.

Ее губы, идеально очерченные яркой помадой, искривились в гримасе, полной презрения.

— Ага, узнала наконец? — ее голос, еще секунду назад был бархатным, теперь же сочился ядом. — А я тебя, Алла, с первого взгляда узнала. И что это у нас тут? — она ядовито окинула взглядом мое неприкрытое плечо и ребенка, мирно причмокивающего у груди. — Устроила ясли в офисе? Или это такой новый способ соблазнить работодателя? Особый подход к бухгалтерии? Аж тошно смотреть!

— Марина, что за тон? — попыталась вставить мама, делая шаг вперед, но Марина проигнорировала, словно мама была предметом мебели, и впилась взглядом в меня.

— Я тебе что, в школе говорила? На чужого мужика свой рот не разевай! Хочешь, чтобы повторила понятнее? — ее ледяной голос звенел, — Не надо лезть к моему мужу! — она зло чеканила каждое слово.

К какому мужу? О чем она? Это какой-то больной бред.

Я окончательно растерялась, чувствуя, как Павлик, уловив мое напряжение, оторвался от груди и начал беспокойно хныкать.

Ну, где же этот Стас, когда он так нужен?

— Я… я просто работаю здесь. Мы со Стасом…

— Работаешь! — она фыркнула, и ее изысканные черты исказила злоба. — Знаю я эти ваши «работы»! Друзья детства! Слюни распускаешь на чужого мужика, пока я не вижу! Он тебе работу из жалости дал, а ты уж тут со всем своим хозяйством расселась!

— Марина, хватит! — резко сказала моя мама, вставая между нами. Ее лицо покраснело от возмущения. — Ты обезумела совсем? Тут маленький ребенок! Сейчас испугаешь его своими криками! Успокойся!

Но Марину было не остановить. Она перевела свой гневный взгляд на маму.

— А ты что здесь, группа поддержки? Сама приперлась и спиногрызов своих притащила в чужой бизнес! — ее глаза снова впились в меня. — Знает твой муж, кстати, что ты тут к чужим мужикам клеишься? Или он у тебя такой же всепонимающий? Разрешает грудью кормить при первом встречном?

От этой низости у меня перехватило дыхание. Словно ледяной водой окатили. Слезы унижения подступили к глазам, но я сжала зубы, отчаянно пытаясь успокоить Павлика, который, испугавшись крика, уже плакал.

Наконец вышел Стас и окинул всю эту картину взглядом. Но он молчал!
Так и хотелось закричать ему: «Ну скажи же что-нибудь! Сделай что-нибудь! Урегулируй это, пожалуйста. Это же твой кабинет, твоя... гостья.»

— Никто ни к кому не клеится, — проговорила я, с трудом контролируя голос, который дрожал от обиды и возмущения. — Стас предложил мне работу, потому что я хороший специалист. И я здесь, чтобы работать, а не выслушивать твои больные фантазии.

— Больные? — она истерично рассмеялась, и этот смех прозвучал как скрежет стекла. — Это ты больная, раз решила, что можете возобновить ваши детские игры!

Следующие секунды тянулись мучительно долго. Каждая капала, словно густая, ядовитая смола, отравляя воздух в маленьком кабинете.

Я смотрела на Стаса, умоляя его взглядом, посылая беззвучные сигналы: "Сделай что-нибудь! Останови ее! Защити!" Я ждала, что он сейчас наконец вмешается, одернет ее, выставит за дверь, защитит меня — свою сотрудницу, друга детства, — от этого беспричинного, грязного скандала.

Но он не сделал ничего.

Он стоял, небрежно опершись плечом о косяк двери, и наблюдал. Его взгляд скользил с разъяренной, жестикулирующей Марины на меня, бледную и растерянную, прижимающую к груди плачущего ребенка. И на его губах играла странная, едва заметная ухмылка.

Он смотрел на это безобразие не с ужасом или гневом, а... со спокойным, почти научным интересом. Словно наблюдал за увлекательным экспериментом, где одна мышь пытается загрызть другую. И в его глазах читалось странное, циничное удовлетворение.

«Что происходит? Он... ему это нравится, что ли?»

Этот взгляд обжег меня сильнее, чем все оскорбления его бывшей жены. Внутри что-то оборвалось с глухим, тошнотворным щелчком — последняя тонкая нить надежды рвалась на глазах. Я думала, что здесь, в этом городе, я нашла хоть какую-то опору. Но он похоже не спешил становиться спасителем. Он был зрителем. Режиссером этого уродливого театра.

— Стас, — голос мой прозвучал хрипло и неестественно громко, перекрывая плач Павлика. Я смотрела ему прямо в глаза, и вся моя мольба сменилась ледяной яростью. — Убери эту ненормальную из кабинета. Сейчас же.

Он медленно перевел взгляд на меня. Улыбка стала шире, откровеннее, превратившись в ту самую ухмылку, что я видела на вокзале — уверенную, властную и лишенную всякой теплоты. Он не сказал ни слова. Ни извинения, ни объяснения. Просто, словно зритель, закончивший наблюдать за представлением, наконец, шагнул к Марине. Он ловко взял ее под локоть и, без особого усилия, развернул к двери.

— Хватит спектакля, пошли, — бросил он ей сквозь зубы, но без злости. Скорее, с оттенком усталого раздражения, как говорят капризному, но ценному ребенку.

— Не трогай меня! — попыталась вырваться она, но он лишь сильнее сжал ее локоть и буквально протолкнул в коридор, направляя к своему кабинету. — А ты, — она перевела меня разъеяренный взгляд, не уберешь свои загребущие руки, пожалеешь! Он мой муж!

— Бывший, — наконец громко и четко сказал Стас, приваливаясь к косяку и ухмыляясь.