Измена. Шоколад с привкусом горечи.

Глава 2 (Алексей)

(от лица Алексея)

Жемчужный шелк идеально лег на воротник сорочки. Я поправил узел галстука, вглядываясь в свое отражение с тем приятным чувством, которое испытывает коллекционер, созерцая редкий, идеально сохранившийся экспонат. В сорок пять я выглядел лучше, чем в двадцать пять. Тогда я был жилистым, вечно голодным псом с горящими глазами и дешевой стрижкой. Сейчас из зеркала на меня смотрел мужчина, чей статус считывался без лишних слов: по четкой линии подбородка, по едва заметной, благородной седине на висках, по уверенному взгляду человека, который привык отдавать приказы.

— В левом ящике комода, Леш. Под шелковыми платками, — донесся из кухни голос Ксении.

Я усмехнулся. Моя жена обладала удивительной способностью помнить местоположение каждой пылинки в этом огромном доме. Иногда это восхищало, иногда — душило. Ксения была как тот самый антикварный комод: надежная, привычная, безумно дорогая сердцу… но совершенно предсказуемая. За четверть века я выучил все её интонации, все её «правильные» завтраки и это вечное, чуть тревожное выражение лица, которое появлялось у неё всякий раз, когда речь заходила о семейных датах.

Двадцать пять лет. Серебряная свадьба.

Для Ксении это был священный Грааль. Для меня — солидный срок службы, после которого любой механизм требует капитального ремонта. Или полной замены.

Я спустился на кухню, на ходу проверяя уведомления в телефоне. Ксения стояла у острова, замерев в какой-то странной позе, прижимая ладони к мрамору. На мгновение мне показалось, что она слишком бледная, но я тут же отогнал эту мысль. Подготовка к двойному юбилею — нашему и Ромкиному — вымотала бы кого угодно.

— Ты сегодня рано, — она обернулась.

Я привычно коснулся губами её щеки. Она пахла домом: ванилью, хорошим мылом и чем-то неуловимо «вчерашним». Этот запах был моим тылом долгие годы, но в последнее время мне отчаянно хотелось другого — аромата дорогих отелей, опасности и селективного парфюма, который не оставляет шанса на спокойный сон.

Она начала вспоминать про роддом, про букет мимоз и мою порванную куртку. Я слушал, изображая на лице соответствующую моменту ностальгическую улыбку, а сам думал о том, что эта куртка была выброшена двадцать три года назад. Почему женщины так цепляются за ветошь? Почему им важно помнить, какими нищими и жалкими мы были, вместо того чтобы наслаждаться тем, кем мы стали?

Я — Алексей Некрасов. Человек, который превратил её захудалую семейную пекарню в империю, чьи вывески горят по всему городу. И если для этого мне пришлось стать жестким, циничным и завести «личную жизнь» за пределами этого ванильного кокона — что ж, это справедливая цена за успех.

— Я побежал! Целую! — я подхватил пиджак и поспешил к выходу, чувствуя, как внутри нарастает зуд предвкушения.

Сев в салон своего «Рейндж Ровера», я первым делом глубоко вдохнул запах дорогой кожи. Вот он — аромат победы. Никаких дрожжей, никакой сахарной пудры. Чистый бизнес.

Дорога до офиса заняла двадцать минут. Я вел машину уверенно, наслаждаясь тем, как другие водители почтительно принимают вправо, завидев мой номер. В этом городе меня знали. Меня уважали. И никто, решительно никто не догадывался, что за фасадом «идеального семьянина» скрывается человек, который решил, что двадцать пять лет верности — это достаточный взнос за право наконец-то пожить для себя.

Вчерашняя покупка изумрудов до сих пор грела мне карман. Вернее, память о ней. Миллион двести тысяч рублей — сумма, которую Ксения сочла бы безумием, а я счел грамотной инвестицией в свое удовольствие. Изумруды для Ирины. Они были такими же острыми, яркими и холодными, как она сама.

Я зашел в здание кондитерского дома «Некрасов и Ко», кивая охране. Здесь всё было пропитано моим влиянием. Даже тот факт, что в названии стояла моя фамилия, хотя бизнес формально начинался с активов её родителей, был моей маленькой победой. Родители Ксении… Старики были славными, но мягкотелыми. Они пекли булки. Я же строил систему.

— Алексей Владимирович, доброе утро! — моя секретарша, девочка-стажерка, едва не выронила папку, когда я прошел мимо.

— Кофе в кабинет. Двойной эспрессо, — бросил я, не оборачиваясь.

Я вошел в свой кабинет, окна которого выходили на центральную площадь. Здесь не было ванильных занавесок и коллекционного фарфора. Стекло, сталь, дорогая кожа и тишина, нарушаемая только тиканьем напольных часов.

Дверь приоткрылась без стука. Я даже не поднял головы, зная, кто это. Только один человек в этой компании позволял себе такую дерзость. И только один человек знал, что за этой дерзостью стоит нечто большее, чем просто отсутствие манер.

Ирина Вотякова. Наш ведущий маркетолог и, по совместительству, мой главный бухгалтер в тех делах, которые не предназначались для глаз Ксении.

Она прошла к креслу, покачивая бедрами в узкой юбке-карандаше. На ней была шелковая блуза цвета шампанского, расстегнутая на одну пуговицу больше, чем того требовал офисный этикет. Ира была воплощением хищницы: тридцать два года, острый ум, идеальный маникюр и полное отсутствие сантиментов.

— Доброе утро, босс, — она присела на край моего стола, бесцеремонно отодвинув стопку отчетов. — Выглядишь как человек, который совершил очень удачную сделку. Или очень приятную покупку.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая её. Ирина была как глоток ледяного шампанского после теплого домашнего чая. С ней не нужно было вспоминать про мимозы и порванные куртки. С ней я чувствовал себя молодым волком, а не старым псом у камина.

— Покупка была исключительной, Ира. Надеюсь, ты оценишь её по достоинству.

— О, я умею ценить красивые жесты, — она наклонилась вперед, и я почувствовал её парфюм — терпкий, с нотами бергамота и мускуса. — Особенно когда они подкреплены делом. Как там наша «Золотая книга»? Конкуренты из «Гурмэ-Групп» вчера снова обрывали мне телефон. Они очень хотят видеть технологические карты ваших знаменитых тортов у себя в портфеле.