Измена. Шоколад с привкусом горечи.

Глава 5

Простыни казались накрахмаленным саваном. Я лежала неподвижно, боясь даже вздохнуть глубже обычного, и слушала мерный, безмятежный храп человека рядом. Алексей спал так, как спят люди с абсолютно чистой совестью или те, у кого её никогда не было. Ровный ритм его дыхания, едва уловимый свист в конце каждого выдоха — звуки, которые двадцать пять лет были для меня колыбельной, теперь отдавались в ушах скрежетом старой пилы по металлу.

В спальне стоял густой сумрак, прошитый тонкой иглой лунного света, пробившейся сквозь щель в тяжелых шторах. Я повернула голову. Силуэт мужа выглядел мирно. Он закинул руку за голову, открывая горло — беззащитный жест, который раньше вызывал у меня желание прижаться к нему, поцеловать в пульсирующую жилку. Сейчас я чувствовала только брезгливость. Липкую, удушливую, как если бы я случайно коснулась в темноте чего-то склизкого.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, отодвинулась к краю кровати. Пружины не издали ни звука — мы всегда покупали только самое лучшее, самое качественное. «Некрасовы не экономят на комфорте», — любил повторять Алексей. Оказалось, он просто обеспечивал себе удобное место для сна после всех своих подвигов.

Босые ноги коснулись ворсистого ковра. Я подхватила с банкетки свой старый кашемировый халат — не тот шелковый пеньюар, который он подарил мне на прошлый день рождения, а именно этот, серый и уютный, пахнущий лавандой и покоем. В нем я чувствовала себя защищенной. Словно эта мягкая ткань могла стать броней против той лжи, что пропитала воздух в нашем доме.

Я вышла в коридор. Половицы не скрипели, но каждый мой шаг казался мне оглушительным. Мимо комнаты Саши — там было тихо. Мимо комнаты Романа — из-под двери пробивался слабый свет, сын, вероятно, праздновал свою «победу» над материнской паранойей за компьютером. Боль в груди кольнула с новой силой, но я подавила её. Сейчас не время для слез. Слёзы — это сахар, они тают. Мне нужен был холод.

Дверь кабинета открылась с едва слышным вздохом.

Когда-то это была комната моего отца. Я помнила, как здесь пахло трубочным табаком, старой кожей и сургучом — отец любил запечатывать важные документы по старинке. Алексей переделал здесь всё. Теперь кабинет пах только деньгами и амбициями. Тяжелый стол из темного ореха, минималистичные лампы, стеллажи, заставленные книгами по маркетингу и психологии влияния, которые он никогда не открывал. Он вытравил дух моего отца из этих стен так же планомерно, как вытравливал меня из нашего бизнеса.

Я села в его массивное кресло. Оно было слишком глубоким для меня, я словно провалилась в него, чувствуя себя маленькой и ничтожной. Но это длилось всего секунду.

Ноутбук Алексея лежал в центре стола. Тонкий, матовый, холодный. Я коснулась крышки, и она податливо поднялась. Экран вспыхнул, залив кабинет мертвенно-голубым светом. Мое отражение в мониторе выглядело странно: ввалившиеся глаза, плотно сжатые губы. Я была похожа на призрака, который вернулся, чтобы проверить счета живых.

Поле для пароля мигало коротким вертикальным штрихом. Словно насмешка.

Я знала, какой пароль он использует. Алексей всегда кичился своим прагматизмом. «Зачем изобретать велосипед, Ксюш? Самые важные цифры должны быть в голове».

Я ввела восемь цифр: 22061996.

Двадцать второе июня, девяносто шестой год. День нашей свадьбы. День, который я считала началом своей жизни, а он, судя по всему — началом своего самого выгодного стартапа.

Система тихо пискнула и открыла рабочий стол. Никаких семейных фото на заставке. Только абстрактный золотистый узор на черном фоне. Чисто, функционально, бездушно.

Я не знала, с чего начать, но пальцы сами потянулись к иконке защищенного мессенджера. Алексей всегда оставлял его открытым в фоновом режиме, уверенный, что я никогда не переступлю порог его личного пространства. Ведь я «мудрая женщина». Я «доверяю».

Список чатов был коротким. В самом верху, с закрепленным значком — контакт «Ирис».

Я открыла его.

Сначала посыпались фотографии. Те самые, от которых желудок скручивается в тугой узел. Ирина в белье, Ирина без белья, Ирина в том самом отеле, где я была несколько часов назад. Я пролистывала их быстро, стараясь не фиксировать взгляд на деталях, но мозг предательски подмечал: вот она смеется, закинув голову, вот она примеряет те самые изумруды, и их зеленый блеск кажется ядовитым на её коже.

Но боль от визуальной измены быстро сменилась ледяным ужасом, когда я начала читать текст.

Ирис (12:45): «Лесик, ты уверен, что она ничего не заподозрит? Сегодня на производстве она смотрела на мой кулон так, будто хотела меня испепелить».

Алексей (12:47): «Не бери в голову. Ксюша видит только то, что я позволяю ей видеть. Я уже начал «обработку». К вечеру она сама поверит, что у неё галлюцинации. Газлайтинг — великая вещь, детка. Главное — бить в её самое слабое место. В её уверенность, что она идеальная мать и жена».

Ирис (12:49): «А дети?

Алексей (12:51): «Ромка у меня в кулаке. Я пообещал ему долю в «Ирисе» и новую машину на юбилей. Он спит и видит, как станет моим полноправным партнером. А мать для него — просто досадное приложение к кухне. Он сам убедит её, что ей пора к врачу».

Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Мой сын. Мой мальчик, которого я кормила грудью, которому лечила разбитые коленки и чей первый шаг помнила так ясно, будто это было вчера. Его купили. Купили обещанием власти и красивой оберткой.

Я листала дальше, и буквы расплывались перед глазами.

Алексей (14:10): «План в силе. В субботу на банкете, когда она будет в эйфории от тостов, я подсуну ей финальные бумаги. Скажу, что это дарственная для детей. Она подпишет не глядя. А в понедельник мы начнем процесс признания её недееспособной. Депрессия на фоне климакса, нервный срыв — врачи уже заряжены. Она поедет в хороший санаторий на полгода, а мы за это время завершим перевод активов».

Ирис (14:12): «Ты гений. Оставим старушке её первую пекарню? Пусть забавляется мукой».