Измена. Снова сделаю своей

Глава 20

— Ничего, — я крутанулась на своём месте, пытаясь унять забившееся в горле сердце, и уставилась на хмурого мужа ненавидящим взглядом. — Тебя это никак не касается. Мы с Тамарой Степановной о своём говорим.

Возможно, в любой другой семейной паре — обычной, нормальной, адекватной семейной паре — такие разговоры и имели бы хоть какой-нибудь вес.

Но в нашей семейной паре не было ничего обычного и адекватного. Не было никогда. Поэтому Жаров потемнел лицом и ответил мне с затаённой угрозой.

— Я на всякий случай объясню, — процедил, делая вид, что ему плевать на присутствие постороннего человека. — Я тут только что в вынужденную ссылку родную мать отправил. Ради твоего же спокойствия. Но без гарантии, что в итоге мне это как-нибудь не аукнется. И вся эта процедура стоила мене пары тонн моих драгоценных нервных клеток. Я не планировал тратить сегодня ни одной нервной клетки сверх. Я могу быть уверен в том, что услышан?

— Извините, — шепнула Тамара Степановна, предприняв верное стратегическое решение. — Я вас оставлю. Не буду мешать,

И с впечатляющей для своей комплекции ловкостью и быстротой скрылась в смежной комнате.

Даже если что-то из нашей перепалки она и подслушает — вольно или невольно, — вряд ли стоит опасаться сплетен внутри дома и уж тем более вне. Тамара Степановна сплетницей никогда не была. Один из многочисленных плюсов этой ответственной женщины с золотым сердцем.

— Ради моего же спокойствия, — повторила я недоверчиво. — Это новая шутка такая? Когда ты вообще в принципе переживал о моём спокойствии, Жаров? Зачем это лицемерие? Впечатлять здесь некого, а Тамара Степановна знает тебя как облупленного.

— А ты? — со странной усмешкой спросил меня муж.

Я нахмурилась.

— Я? А что я?

— Ты о себе можешь то же самое сказать? Можешь сказать, что тоже знаешь меня, как облупленного?

Подозрительно. Что это ещё за резкая смена тактики? Куда этот гад клонит? В то, что он отказался от своей первоначальной мысли выведать, о чём мы тут с домработницей шушукались, я не верила от слова совсем. А почему? Потому что вот тебе ответ на твой вопрос — я знала Жарова. Знала его повадки, привычки и методы.

Вот только и вопрос был чистой воды провокацией.

— Была бы моя воля, я бы вообще никогда тебя не знала, — процедила я.

— А ты, оказывается лгунья ещё та, — протянул Жаров.

Я с недоумением, а потом нарастающим жаром следила, как его взгляд скользит по мне снизу-вверх — от моих домашних тапочек до самой макушки.

— У меня от твоего нежелания знать меня царапины на спине ещё долго будут заживать.

Я так сильно прикусила губу, что чуть не ойкнула от боли.

Он врёт. Не трогала я его спину.

Сволчоь. Теперь он будет до скончания века мне эту ночь припоминать.

Горя от негодования под его издевательским взглядом, в котором на самом деле не было ни гран искренности, я выскочила из-за стола и пошагала к выходу, в душе страшась только того, что Жаров до сих пор в свои дурные игры не наигрался и захочет продолжить наш разговор.

Но я не выказала своего страха, а поравнявшись с ним на выходе, прошипела:

— Не переживай. Туманова тебе быстро твои душевные и прочие раны залечит!

И выскочила из кухни поскорее, чтобы он не успел принудить меня к продолжению.

Я не собиралась посвящать его в ситуацию с добивавшейся моего внимания сумасшедшей. Хоть до сих пор и металась в поисках правильного решения. Вроде бы самым разумным поступком было просто плюнуть на эти глупости, заблокировать номер и забыть.

Но так может рассуждать человек, никак эмоционально не связанный с ситуацией. Ему очень легко раздавать подобного рода советы. Ему-то от такого решения в душе ни холодно, ни жарко.

А мне стоило только представить, что звонила и правда родная мать. Возможно, единственный сейчас на всём свете человек, который мог сказать мне, почему. Почему она меня бросила. Отец мне на этот вопрос так и не ответил. Говорил что-то невнятное. Поначалу и вовсе от любых моих расспросов отмахивался, мол, ты слишком мала, ты не поймёшь. Потом просто сказал, что она испугалась. Что её семья была против ребёнка. Все вокруг советовали сделать аборт…

Вот так и росла я в твёрдой уверенности, что никому не нужна. Никому, кроме отца. Да и он теперь не воспринимался мною, как герой и спаситель, образец для подражания. Потому что он тоже многое скрывал от меня, и сейчас расспрашивать уже поздно.

Может ли эта дама соврать? Конечно, может. Я даже этого ожидаю. Но по крайней мере я смогу хотя бы одним глазком взглянуть на неё. У меня было несколько её фотографий — не узнать не смогу. Ну а что она мне расскажет… В любом случае это ценная информация и пища для размышлений.

Ну а если это действительно сумасшедшая, никогда не поздно нажаловаться на её преследования Жарову. Этот вопрос он не проигнорирует и обязательно примет меры.

Вытащив телефон, я ощутила, что от нервного напряжения меня даже слегка подташнивает.

Руки вспотели, а пальцы подрагивали, когда я набрала: