Измена: списанная жена

Глава 1. Привычки иногда бросают

Я поставила на стол салатницу и вдруг поймала себя на том, что поправляю край скатерти уже третий раз за последние пять минут. Белая льняная ткань лежала ровно. Тарелки стояли ровно. Бокалы, которые мы доставали только по праздникам или когда Артём приводил домой важных людей, блестели так, будто я полчаса назад не протирала их старым кухонным полотенцем, а вынимала из витрины дорогого ресторана. Даже свечи были зажжены — две тонкие, кремовые, купленные ещё весной и всё это время лежавшие в ящике “для особого случая”.

Особый случай я придумала сама.

Не годовщина. Не день рождения. Не повышение Артёма, ради которого я когда-то могла в один вечер испечь пирог, выгладить ему рубашку, проверить дочкин дневник, ответить в родительском чате и улыбаться его коллегам так, будто у меня не болела спина и не дрожали пальцы от усталости.

Сегодня особым случаем должна была стать я.

Смешно звучит, если произнести вслух. Женщина тридцати девяти лет вдруг решила устроить семейный ужин, чтобы рассказать мужу, что у неё появилась мечта. Не новая. Старая, потерянная, засунутая подальше, как отцовские инструменты в пыльной мастерской за гаражами. Мечта с облупленными дверями, ржавым замком, потемневшими верстаками и запахом старого дерева, который не выветривался даже через годы.

Я хотела восстановить мастерскую отца.

Не просто убрать там пыль. Не просто продать помещение, как Артём советовал уже дважды: “Лена, не будь сентиментальной, это неликвид, пока совсем не развалилось — избавься”. Я хотела снова открыть её. Маленькую студию реставрации мебели. Восстанавливать старые стулья, комоды, столы, рамы, шкафы. Всё то, что другие люди считали устаревшим, ненужным, испорченным.

Наверное, мне нравилась сама мысль, что вещь можно вернуть к жизни, если на неё не махнуть рукой слишком рано.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне кухни. За стеклом уже висел ноябрьский вечер: мутный, холодный, с россыпью огней на соседнем доме. В отражении стояла женщина в тёмно-синем платье, которое когда-то Артём назвал “удачным”. Это было три года назад, на корпоративе. Он тогда сказал, что с этим вырезом моя шея выглядит почти как раньше, и я почему-то не обиделась, а обрадовалась слову “почти”. Как будто после четырнадцати лет брака женщине достаточно “почти”, чтобы почувствовать себя замеченной.

Сегодня я накрасила губы. Не ярко, не вызывающе, просто чуть глубже обычного. Распустила волосы, хотя обычно закалывала их крабом, чтобы не мешали на кухне. Надела серьги, которые Артём подарил на десятую годовщину, когда ещё дарил не конверты с деньгами и не сертификаты “купи себе что-нибудь”, а вещи, выбранные лично. Тогда мне казалось, что если мужчина помнит форму твоего лица, любит изгиб твоей шеи и выбирает серьги не на бегу, значит, всё у вас по-настоящему.

Глупо. Но в тридцать девять приходится честно признавать: большая часть женской глупости рождается не от наивности, а от долгой надежды.

На плите томилось мясо в сливочном соусе. Даша, наша дочь, уже ушла в свою комнату, буркнув, что поест потом, потому что у неё контрольная по химии и “родительская романтика” её сегодня не касается. Я не стала спорить. В шестнадцать лет любые свечи на столе кажутся либо нелепыми, либо подозрительными.

Телефон Артёма молчал. Мой тоже. Я несколько раз открывала экран, проверяя время, хотя прекрасно знала, что он опаздывает уже на сорок минут. Раньше я бы позвонила. Потом написала бы. Потом ещё раз позвонила. Потом начала бы злиться, но к его приходу всё равно успела бы спрятать раздражение в аккуратно подогретый ужин.

Сегодня я решила не звонить.

Я хотела, чтобы он вошёл и увидел. Не просто стол. Не просто еду. Меня. Мою решимость. Мою попытку начать разговор не о платежах, не о Дашиной школе, не о его матери, которой надо отвезти лекарства, не о том, что в ванной опять подтекает кран. Я хотела сказать: “Артём, мне нужна твоя поддержка. Я хочу попробовать. Я знаю, что поздно, страшно и денег мало, но я правда хочу”.

Когда в прихожей наконец щёлкнул замок, я почему-то выпрямилась так, будто собиралась сдавать экзамен.

Артём вошёл тяжело, с тем самым усталым видом, который последние месяцы стал почти его вторым лицом. Высокий, подтянутый, в дорогом тёмном пальто, с шарфом, небрежно намотанным на шею. На висках у него появилась седина — немного, красиво, благородно. Ему она шла. Мужчинам вообще многое идёт, если рядом есть женщина, которая годами следит, чтобы рубашки были чистыми, врачи записаны, подарки родственникам куплены, а дом встречал теплом, когда весь мир их утомил.

Он снял пальто, повесил его на крючок и не сразу посмотрел на меня.

— Ты поздно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— Совещание затянулось, — ответил Артём и достал из кармана телефон. Его пальцы быстро скользнули по экрану, будто там было что-то важнее прихожей, свечей, меня и запаха ужина.

Я ждала, что он поднимет голову и хотя бы заметит платье. Серьги. Стол. Хоть что-нибудь. Но он прошёл мимо, бросил ключи на тумбу и только на пороге кухни остановился.

— У нас гости? — спросил он.

— Нет. Просто решила приготовить ужин.

Артём посмотрел на стол. На свечи. На бокалы. На меня. В его лице мелькнуло не удовольствие и даже не удивление, а настороженность. Словно я устроила не ужин, а ловушку.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего, — ответила я и улыбнулась. — Разве обязательно должно что-то случиться, чтобы мы поужинали вместе?

Он не улыбнулся в ответ. Расстегнул манжеты, сел за стол и откинулся на спинку стула. Раньше в таких движениях мне виделась уверенность мужчины, который много работает и много решает. Теперь всё чаще чудилось другое: привычка занимать пространство так, будто остальные должны подстроиться.

— Лена, я очень устал, — сказал Артём. — Давай без загадок. Если тебе нужны деньги, скажи сразу.

Я застыла с ложкой в руке.

— Почему сразу деньги?