Измена. Свекровь разрушила наш брак!

Глава 3

Екатерина

Немного раньше событий предыдущей главы.

– Мама, а можно я погуляю? – доченька тянет меня за подол рабочей формы, и её голосок звучит так жалобно и капризно одновременно, что сердце сжимается от чувства вины.

Я выпрямляюсь, опираясь рукой на больную поясницу, которая уже начала ныть после часа непрерывной возни с тряпкой и ведром. Смотрю на её огромные глазищи, в которых плещется целый океан детской тоски и скуки, и понимаю: она здесь, в этом чужом, холодном офисе, чувствует себя как в клетке.

– Нет, родная моя, нельзя. Не отходи, пожалуйста, от меня далеко. Ладно? – произношу как можно мягче, хотя внутри всё кипит от собственного бессилия. – Обещай мне, Маруся.

Я наклоняюсь и вытираю пыль с подоконника, который покрыт таким слоем грязи, будто здесь не убирались как минимум с прошлого тысячелетия. Серый налёт въелся в пластик, пальцы оставляют на нём полосы, но до идеальной чистоты ещё работать и работать.

Такое чувство, что в этом офисе до меня целый год никто ни разу не убирался. Пыль повсюду. Она лежит на каждом горизонтальном предмете тонкой, равнодушной пеленой. Словно здесь не люди работали, а призраки бродили.

Вообще, я стараюсь заканчивать любую работу до пяти часов вечера. У меня правило: вечер принадлежит только мне и Марусе. Сказки, тёплое молоко, ванна с пеной и укладывание спать. Ритуал, который мы обе любим и от которого я никогда не отступаю без крайней нужды.

Но сегодня мне поступило предложение, от которого я просто не смогла отказаться: тройная оплата за уборку в офисе в вечернее, послерабочее время.

Тройная оплата. Эти слова звучали в голове как мантра, как музыка, как гимн моему отчаянному положению.

С работой у меня всё, мягко сказать, не очень. Можно даже не мягко, а прямо: всё из рук вон плохо. Постоянную работу с полной занятостью я не смогла найти. Матери-одиночки не очень-то востребованы на рынке труда, знаете ли. Работодатели смотрят на твою анкету, видят графу «есть ребёнок», и их глаза стекленеют. Им не нужны сотрудницы, которые будут уходить на больничные, просить отгулы и тащить на себе кучу бытовых проблем.

Вот и приходится бегать по подработкам и хвататься за любую возможность заработать. Клининг, раздача листовок, временные подработки в кафе на массовых мероприятиях. Я согласна на всё, что приносит хоть какие-то деньги. Стыдно? Возможно. Но когда у тебя за спиной стоит маленький человек, которому нужно есть, пить и расти, чувство стыда притупляется. Оно уходит на десятый план, уступая место инстинкту выживания.

– Ну мааам, – тянет Маруся, недовольно хмуря бровки.

И в этот момент у меня останавливается сердце.

В такие минуты Маруся всё больше и больше начинает походить на своего отца. Яр. Ярослав Темников. Мужчина, которого я когда-то любила до потери пульса, до дрожи в коленях, до помутнения рассудка. Яр, когда злился, точно так же хмурил брови — сводил их к переносице, отчего между ними появлялась глубокая складка. И смотрел точно таким же недовольным, тяжёлым взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю или, наоборот, броситься ему на шею и просить прощения, даже если ты ни в чём не виновата.

Господи, как же больно видеть его черты в нашем ребёнке. Больно и сладко одновременно.

– Через часик я закончу, и мы поедем домой. Хорошо, родная моя? – я наклоняюсь к дочурке и целую её в лобик. От неё пахнет молоком и детским шампунем, и этот запах мигом прогоняет призраков прошлого. – Один час, Маруся. Потерпи.

– Хорошо, – покорно кивает она, но в глазах всё ещё теплится надежда на чудо.

Понятное дело, доченьке со мной скучно до зубовного скрежета. Мы уже давным-давно должны были быть дома, читать книжку про Чебурашку и неспешно готовиться ко сну. Но, к сожалению, деньги сами себя не заработают. И долг за аренду квартиры сам себя не погасит. Коммуналка сама себя не оплатит. Еда в холодильнике сама собой не появится.

Я бы с радостью не тащила дочь с собой на работу, если бы был хоть один вариант. К сожалению, мне не с кем было её оставить. Моя мама далеко, в другом городе. Соседкам я не доверяю. Няня на вечер стоит столько, что проще вообще не ходить на работу, чем отдать эти деньги чужому человеку.

– Мама, а можно мне ласчёску? – картавит доченька, протягивая ко мне пухлые ладошки.

В свои четыре года моя девочка отлично выговаривает все буквы, кроме зловредной «р». Она у неё никак не хочет подчиняться, прячется где-то в глубине гортани и вылезает наружу только в виде смешного «лы». Но совсем скоро, обещает логопед, мы и с ней сумеем справиться. Будет у нас идеальная речь.

– Держи, родная моя, – я достаю из нагрудного кармана рабочей униформы свой старый гребень, с которым никогда не расстаюсь, и протягиваю его дочери.

– Спасибо, – церемонно благодарит она и тут же принимается неуклюжими, но старательными движениями расчесывать свои густые и толстые, как медная проволока, волосы.

Если цвет волос — пшеничный, с золотистым отливом — доченька унаследовала от меня, то толщина и структура достались ей исключительно от отца. Волосы у Темникова были жёсткими, густыми, непослушными. Такими, что никакой парикмахер не мог уложить их в приличную причёску. В свои четыре года Маруся может похвастать точно такой же шикарной копной, которой бы позавидовала любая модель с обложки глянцевого журнала.