Измена: Твое Стоп-Слово

Пролог

Дождь со снегом хлестал по тонированным стеклам «Майбаха», превращая вечернюю Москву в размытое пятно огней. Но внутри салона было тихо и стерильно, как в капсуле космического корабля. Я сидела, идеально выпрямив спину — привычка, въевшаяся в позвоночник за семь лет брака.

Мои пальцы, обтянутые тонкой бежевой кожей перчаток, сжали край тренча. Под ним не было ничего. Ни шелка, ни кружева. Только чулки на поясе и то, что определяло мою суть.
Тяжелый, платиновый обруч на шее. Мой ошейник.

Я коснулась его через ткань воротника. Металл нагрелся от тепла моего тела, но я помнила, каким он был холодным, когда Давид застегнул его в день нашей свадьбы. «Теперь ты моя, Алиса. Твоя воля — в моих руках. Твоя безопасность — мой закон».
Тогда это звучало как молитва. Сегодня, в седьмую годовщину нашего Протокола, это звучало как обещание вечного рая.

— Приехали, Алиса Викторовна, — голос водителя вырвал меня из транса.
— Спасибо, Сергей. Не ждите меня.

Я вышла в промозглую ноябрьскую тьму. Ветер тут же попытался забраться под полы плаща, лизнуть голую кожу, но меня грело предвкушение.
Я нарушала правила. Впервые за семь лет.
Давид — или Хан, как я называла его за закрытыми дверями — ненавидел сюрпризы. «Нижняя должна быть предсказуемой. Хаос — враг контроля». Но сегодня я решила рискнуть. Я знала код от этой квартиры на Патриарших. Это было его убежище, место для жестких деловых переговоров, где он иногда оставался ночевать. Я хотела ждать его там. В темноте. На коленях. Чтобы, когда он вошел, усталый и жесткий, я стала его разрядкой.

Подъезд элитного дома встретил запахом дорогого клининга и консьержем, который молча кивнул мне. Я — жена Амирова. Мне открыты все двери, которые открывает он.
Лифт бесшумно вознес меня на пятый этаж.
Сердце начало отбивать рваный ритм. Не страх — адреналин. То самое «вкусное» волнение перед сессией, когда эндорфины уже начинают кипеть в крови, а тело готовится к полету.

Я достала магнитный ключ-карту. Пальцы предательски дрожали.
«Спокойно, девочка. Дыши. Ты — идеальная сабмиссив. Ты — его гордость».
Замок щелкнул, впуская меня внутрь.

В прихожей было темно. Только уличные фонари выхватывали из мрака очертания вешалки и зеркальной консоли. Я сделала шаг и замерла.
Запах.
Это был не запах моего мужа. Давид пах морозным воздухом, сандалом и дорогим табаком. А здесь воздух был густым, липким, пропитанным чем-то приторно-сладким. Вишня. Перезревшая, пьяная вишня и мускус. Духи, от которых першило в горле. Слишком вульгарные. Слишком громкие.

А потом я услышала звук.
Свист.
Резкий, рассекающий воздух звук. Так поет только хорошо сбалансированный кожаный флогер. Мой мозг, натренированный годами практики, мгновенно дорисовал картину: замах, инерция, удар.
— Ах-х!..

Женский стон донесся из приоткрытой двери спальни.
Мир качнулся.
Это был не стон боли. И не стон страдания. Это был звук животной, грязной похоти, смешанной с торжеством.
Я должна была уйти. Прямо сейчас. Развернуться, исчезнуть, сделать вид, что меня здесь не было. Инстинкт самосохранения орал: «Беги!». Но ноги приросли к паркету.

Я шагнула к полоске света. Как мотылек, летящий на пламя, которое сожжет ему крылья.
Дверь в спальню была приоткрыта на ладонь. В большом зеркале шкафа-купе отражалась кровать.

Давид стоял ко мне спиной.
Он был без рубашки. Широкая спина, перевитая жгутами мышц, лоснилась от пота. Он был в состоянии «Топа» — я знала этот наклон головы, это напряжение в плечах. Он был Богом Войны, карающим и милующим.

В его правой руке, словно продолжение кисти, лежал черный плетеный хвост флогера. Он замахнулся — легко, почти лениво, но я знала, какая сила скрыта за этим движением.
Свист. Удар.
Кожа шлепнула о кожу.

На кровати, прикованная к массивному дубовому изголовью, извивалась женщина. На ней не было ничего, кроме...
Воздух застрял в моих легких ледяным комом.
На её запястьях блестели наручники. Мои наручники. Те самые, с индивидуальной гравировкой «A.A.», которые Давид подарил мне на третью годовщину. Это была не просто вещь. Это был символ моей исключительности. Личный артефакт, к которому не имел права прикасаться никто, кроме нас двоих.

Женщина повернула голову. Я узнала её мгновенно. Рината Кандинская. Скандальная модель, частая гостья светских хроник, чье имя было синонимом вульгарности. Я видела её на приемах — она всегда смотрела на Давида хищным, голодным взглядом, облизывая губы, словно видела перед собой стейк с кровью. Я смеялась над ней. Я думала, что Давид, с его безупречным вкусом, с его манией чистоты, никогда не опустится до уличной кошки.
Я ошиблась.

— Громче, — прорычал Давид. Его голос вибрировал от темного удовольствия. — Ты можешь принять больше, сука.
— Да, Хозяин... Да! — выдохнула Рината. Её голос был хриплым, прокуренным. — Накажи меня!

Давид провел рукоятью плетки по её бедру, оставляя багровый след.
— Твоя задница создана для воспитания, — произнес он.
Эти слова ударили меня сильнее, чем физическая пощечина. Это была наша фраза. Он шептал её мне, когда мы только начинали. Он украл наши интимные слова, наш священный текст, и бросил его в грязь, к ногам этой девки.

Я не выдержала. Я сделала шаг назад, и каблук предательски скрипнул по паркету.
В комнате повисла тишина.
Давид замер. Его спина напряглась. Рефлексы хищника сработали мгновенно — он резко развернулся, готовый к атаке.
Его зрачки были расширены до черноты — признак глубокого погружения в «сабспейс» Верхнего. На секунду он не узнал меня. Он видел просто помеху.
Но затем пелена спала.

Его взгляд скользнул по моему распахнутому плащу. По чулкам. По ошейнику на моей шее.
Я ждала ужаса. Раскаяния. Того, что он бросит плетку и кинется ко мне.
Но Давид лишь нахмурился. В его глазах мелькнуло раздражение. Так смотрят на горничную, которая вошла без стука и прервала важный разговор.