Измена. Ты больше не мой грех

Пролог 1

Он смотрел на меня так, словно я была последним эклером в кондитерской, а он — сладкоежка, отчаянно пытающийся держать пост. Взгляд его был тяжёлым, влажным, пропитанным голодом, от которого становилось душно.

Виктор Долматов медленно провёл языком по губам. Я едва не выронила каталог. Ещё один такой взгляд, и увесистый том Кандинского полетит прямо в его самодовольную физиономию. Тяжёлый, в твёрдом переплёте. Идеальное орудие для воспитания зарвавшихся эстетов.

— Агата, дорогая… — Его голос обволакивал, как бархат, натянутый на стальную проволоку. — Не могли бы вы задержаться? Хотелось бы обсудить новую экспозицию. — Он сделал паузу, изучая мою реакцию с тем же вниманием, с каким искусствовед рассматривает подлинность полотна. — Ваш взгляд на искусство… он завораживает. Как у Модильяни — вы видите красоту там, где другие замечают лишь линии.

Я стиснула пальцы на ручке сумки. В отражении витрины его взгляд полз по мне — от острых носков чёрных лодочек до безупречного пучка. Сорок два года, состояние как у небольшого европейского государства и повадки коллекционера, привыкшего получать желаемое. Всё вокруг — его собственность. Включая меня, пока я здесь работаю.

Галерея «Арт-Пространство» опустела. Последние ценители прекрасного покинули залы больше часа назад. Охранник Семёныч уже переобулся в домашние тапочки и тоскливо поглядывал на входную дверь. Только мы с Долматовым остались в этом храме искусства, превратившемся в арену для его изощрённых ухаживаний. Картины на стенах казались молчаливыми свидетелями, а полумгла создавала интимность, которой я отчаянно хотела избежать.

— К сожалению, не смогу, — Моя улыбка могла бы заморозить Москву-реку даже в самый жаркий июльский день. — У меня планы.

Планы были до смешного простые: десять остановок метро, два автобуса до родного Марьина, где мама уже второй час колдует над борщом, а Лиза корпит над учебниками, мечтая о поступлении в МГУ. В эти планы точно не входили томные монологи моего работодателя и его утончённые намёки.

Долматов приблизился, и меня окутал шлейф его парфюма — Tom Ford Oud Wood, узнаваемый и властный, как его владелец. Этот мужчина двигался с кошачьей грацией хищника, уверенного в своём превосходстве. От его близости по спине пробегал противный, предательский холодок, а ладони становились влажными. Тело, глупое и предательское, реагировало на его животную уверенность, в то время как разум кричал «беги».

— Агата, милая… — Он понизил голос до бархатного шёпота, выверяя каждое слово, как мазок кистью мастера. — Знаете, я наблюдал за вами сегодня... Вы объясняли посетителям символизм Врубеля с такой страстью. — Его глаза потемнели, утратив деловую холодность. — Страсть — редкое качество в наше время. Особенно когда она сочетается с... такой красотой. — Пауза была рассчитана идеально. — Я думал, мы могли бы обсудить ваше повышение. Заведующая отделом современного искусства. Представьте: собственный кабинет, неограниченный бюджет на выставки, возможность работать с лучшими художниками страны...

Он говорил, а я видела, как в его глазах плясали золотые искорки — не от восхищения искусством, а от предвкушения охоты. Виктор Долматов привык покупать всё: картины, людей, чувства.

Заведующая отделом. Это же моя заветная мечта! Шанс вырваться из вечной нехватки денег, наконец-то дать маме и Лизе достойную жизнь. Но какой ценой? Я мягко отступила к двери, будто в медленном, вынужденном танце, сохраняя на лице маску вежливости и профессионализма:

— Виктор Маратович, я безмерно ценю ваше доверие, но сегодня действительно не лучший день для серьёзных разговоров. — проговорила я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ни одна струна. — Знаете, у меня просто ужасная мигрень после вчерашнего вернисажа. Боюсь, не смогу сосредоточиться на таких важных вопросах. Может быть, завтра утром? Я буду чувствовать себя лучше, и мы сможем спокойно всё обсудить за чашкой кофе, — закончила я с самой невинной и искренней улыбкой, на какую была способна.

Вчерашний вернисаж и вправду выдался тяжёлым: открытие выставки молодых художников, толпа снобов, притворяющихся, что понимают в искусстве больше, чем на самом деле. Долматов весь вечер не отходил от меня ни на шаг, представляя меня как «мою незаменимую помощницу» с такой сладковатой интонацией, что у меня руки чесались запустить в него тяжёлым бокалом.

Его глаза сузились до щелочек, и он медленно провёл указательным пальцем по подбородку — жест, который мог показаться задумчивым, но я-то знала: он просто наслаждался моментом. Хищник, чувствующий, что добыча ускользает, но не спешащий нанести решающий удар, растягивающий удовольствие.

— Мигрень... — Он произнёс это слово так, словно пробовал на вкус дорогое, выдержанное вино. — Знаете, Агата, есть такая картина Мунка — «Больная девочка». Бледность, страдание... но какая завораживающая, тревожная красота в этой хрупкости. — Его губы изогнулись в едва заметной, но оттого ещё более противной полуулыбке. — Впрочем, вы правы. Искусство требует ясности ума. А я... — он сделал театральную паузу, впустив в пространство между нами тяжёлое, густое молчание, — я ценю перфекционизм. Особенно в прекрасных вещах.

За моими плечами был филологический факультет МГУ и курсы истории искусств в Сорбонне — редкое сочетание, которое помогало лавировать даже в самых сложных ситуациях. Но с Долматовым это работало лишь отчасти. Он был слишком умён, чтобы не видеть мою игру, и слишком самоуверен, чтобы отступить.

— Завтра утром, значит, — он плавно сократил дистанцию, и я ощутила исходящее от него тепло, густое и тяжёлое, как воздух перед грозой. — Знаете, есть одна японская пословица: «Сакура прекрасна именно потому, что цветёт недолго». — Его пальцы, ухоженные и холодные, почти коснулись моего запястья, замерши в миллиметре от кожи. — Не стоит слишком долго заставлять ждать тех, кто умеет ценить красоту, Агата. Время — такая хрупкая вещь. Как и возможности.