Измена. Ты пожалеешь, любимый

Глава 6: Наше счастье

Соленый попкорн оказался именно тем, чего мне не хватало для полного счастья. Или, может быть, дело было не в кукурузе, а в том, как смеялся Максим, пытаясь удержать в маленьких ручках огромное картонное ведро, которое купил ему Михаил.

Мы сидели в полумраке кинозала на последнем ряду. На экране летали драконы, гремели битвы, герои совершали подвиги, но я почти не следила за сюжетом. Моё кино было здесь, справа и слева от меня.

Слева сидел мой сын. Его глаза, обычно такие серьезные, сейчас сияли чистым детским восторгом. Он то и дело дергал меня за рукав, шепча: «Мам, ты видела? Он дыхнул огнем! Прямо как настоящий!».

Справа сидел Михаил. Он снял пиджак, ослабил галстук и выглядел непривычно расслабленным, почти домашним. Но даже в этой расслабленности чувствовалась та самая скрытая мощь, которая еще сегодня утром сокрушила империю моего бывшего мужа. Его рука лежала на подлокотнике, и время от времени его пальцы находили мою ладонь в темноте, переплетаясь с ней. Это был простой жест, лишенный пошлости, но от него по моей коже бежали мурашки.

В какой-то момент, когда на экране главный герой спасал свою деревню, Максим, утомленный эмоциями и полным ведром еды, начал клевать носом. Он привалился к моему плечу, но было неудобно.

Михаил заметил это. Он наклонился, легко подхватил Максима и переложил его голову к себе на колени, укрыв своим пиджаком. Максим что-то пробормотал во сне, удобнее устраиваясь на ногах этого большого, сильного человека, и мгновенно засопел.

Я замерла. Это была такая интимная, такая пронзительно семейная картина, что у меня перехватило дыхание. Пять лет я была одна. Пять лет я была и мамой, и папой, и защитником, и добытчиком. Я привыкла, что вся тяжесть мира лежит на моих плечах. А теперь… теперь кто-то просто взял и разделил эту ношу. Без просьб. Без условий.

Михаил посмотрел на меня поверх спящего сына. В отблесках экрана его глаза казались черными омутами. Он улыбнулся — одними уголками губ — и беззвучно прошептал:

— Спит.

Я кивнула, чувствуя, как предательская влага снова подступает к глазам. Но на этот раз это были не слезы боли или ярости. Это были слезы облегчения. Броня «Стальной леди», которую я ковала годами, дала трещину. Но не от удара, а от тепла.

Когда фильм закончился, Михаил не позволил мне разбудить Максима. Он взял его на руки — легко, словно пушинку, — и понес к выходу. Я шла рядом, неся полупустое ведро попкорна и его портфель с документами, в которых была заключена судьба «Арт-Строя». Люди расступались перед нами. Мы выглядели странно: мужчина в дорогой рубашке с ребенком на руках, женщина в деловом костюме с попкорном. Но мне было плевать. Я чувствовала себя королевой, идущей рядом со своим королем.

— Поедем ко мне, — сказал Михаил, когда мы подошли к машине. Это был не вопрос. Это было утверждение факта. — Я хочу, чтобы вы были у меня. Да и Максиму лучше не просыпаться в дороге.

Я не стала спорить. У меня не было сил спорить, да и желания тоже. Я просто хотела, чтобы этот день никогда не заканчивался.

***

Жизнь удивительная штука. Иногда она годами тянется серой, липкой лентой, полной борьбы и одиночества, а потом вдруг делает резкий поворот, и ты оказываешься там, где даже не мечтала быть.

Первые недели после разгрома Андрея прошли как в тумане. Но это был не тот холодный туман отчаяния, в котором я бродила пять лет назад. Это был золотистый туман счастья и спокойствия.

Андрей исчез. Михаил сдержал слово: он уничтожил его. Юридически, финансово, репутационно. Процедура банкротства была запущена мгновенно. Квартира Андрея, его загородный дом, его машины — всё ушло с молотка или перешло в собственность структур Громова в счет погашения долгов. Я знала, что Михаил мог бы просто выкинуть его на улицу, но он поступил умнее. Он заставил закон работать на себя.

Однажды вечером, когда мы сидели в кабинете Михаила в его загородном доме — теперь это был и наш дом, — он положил передо мной папку.

— Что это? — спросила я, отрываясь от книги. Максим уже спал, набегавшись с собакой Михаила, огромным черным алабаем по кличке Граф.

— Финальный отчет, — ответил Михаил, наливая мне чаю. — Смирнов подписал отказ от родительских прав. Добровольно. В обмен на то, что я не дам ход делу о мошенничестве в особо крупных размерах, которое могло бы отправить его за решетку лет на семь.

Я открыла папку. Бумага была плотной, белой. Подпись Андрея внизу страницы была неровной, дерганой.

— Он даже не пытался бороться? — тихо спросила я.

— А за что ему бороться? — Михаил сел рядом на кожаный диван и обнял меня за плечи, притягивая к себе. — За сына, которого он никогда не хотел и которого использовал только как инструмент шантажа? Андрей трус, Лена. Как только он понял, что реальная тюрьма — это не пустая угроза, он продал своё «отцовство» за свободу. Теперь он никто. У него нет прав на Максима. Никаких. Никогда.

Я закрыла папку. Словно захлопнула крышку гроба над своим прошлым.

— Спасибо, — выдохнула я, уткнувшись носом в его шею.

— Я же говорил: никто не тронет мою стаю, — он поцеловал меня в макушку. — Кстати, Леночка тоже отличилась.

Я подняла голову.

— Что с ней?

Михаил усмехнулся той самой хищной улыбкой, от которой у конкурентов обычно стыла кровь в жилах.

— Как только приставы описали имущество, она испарилась. Но перед этим успела обчистить его кредитки, которые еще работали, и вынесла из квартиры все, что можно было унести в руках, включая его коллекцию часов. Андрей сейчас живет в какой-то съемной комнате в Бибирево. Пытается устроиться прорабом на стройку, но с его репутацией… вряд ли его возьмут даже разнорабочим.

Я попыталась почувствовать жалость. Или злорадство. Но внутри было пусто. Андрей Смирнов стал для меня просто тенью, неприятным воспоминанием, которое наконец-то начало тускнеть.

— Пусть живет как хочет, — сказала я. — Главное, что он далеко от нас.