Измена. Ты ушел и вернулся другим

Глава 17. Решение

Анетта

Всего одна фраза, и жизни людей покатились по наклонной. Всего четыре необдуманных слова, и кто-то может умереть.

Мне не хочется верить, что Рустам в самом деле пойдет на крайний шаг, и все-таки… Все обернулось совсем не так, как я предполагала. До сих пор перед глазами стоят эти картины: Рустам, избивающий Вадима… Рустам, выброшенный на лестничную площадку… Его глаза, переполненные ненавистью... Алекс в полуобморочном состоянии... и разбитая кость с треснувшей кожей, из которой так и хлещет кровь. Я-то думала, скажу ему, что ребенок не его, тогда он просто разведется со мной, а я начну новую жизнь. Как бы не так!

Мечты о новой жизни обернулись кошмаром наяву.

— Твой Рустам — сумасшедший! — вдруг взрывается сестра и отворачивает голову в сторону окна. — Он в тюрьме должен сидеть, а не по улицам расхаживать!

Молча киваю головой в ответ и провожу отпаривателем вдоль платья, а внутри все бушует. Кажется, что все еще может измениться. Как-то наладиться. Решиться мирным путем. Внешне я с ними соглашаюсь, а внутри — не могу. Точнее, какая-то часть меня до сих пор не принимает эту мысль. Ну не укладывается у меня в голове, что отец моего ребенка будет уголовником. Мне его даже немного жаль становится.

— Ты когда пойдешь заявление писать? — не отстает Дана. — Алекс сегодня пойдет. Свидетелей полно, физические увечья зафиксированы. У него свои связи тоже есть, Рустам не один такой, понимаешь ли. Как взяли бы его да посадили!

— Попозже, Дана… Мне нужно отдохнуть.

— Как знаешь, — многозначительно отвечает она. — Но лучше бы тебе поспешить.

Новая жизнь и правда не заладилась. Семья настаивает, что разумнее пожить у Даны, пока муж не успокоится, а сама она считает, что мы с ребенком не будем в безопасности, пока Рустам разгуливает на свободе. В итоге я так и осталась в ее квартире, в ее комнате.

Вещи, которые я забросила в пакет вместе с сумочкой, оказались как раз кстати. Идти за покупками не хотелось, а разгуливать по улицам в желтой футболке — совсем не мое. Платье немного помялось, но отпариватель быстро сделал свое дело, и теперь оно совсем как новенькое. Точнее, оно и есть новенькое. Даже этикетку еще не сняла. Простое элегантное голубое платье из нежного шифона — в самый раз для лета. В самый раз для новой жизни, если бы все пошло по плану.

Перевешиваю плечики с платьем в шкаф и подхожу к окну. Смотрю за стекло и понимаю, что настроение у меня совсем не летнее.

— Вадим говорит, — не умолкает сестра, — что у него могла остаться копия той справки. Ну, помнишь, про которую он тебе сказал, что ему Залесский показывал? Хоть бы он ее нашел! Вот это было бы прямым доказательством фальсификации медицинских документов. Не отвертится Рустам, ой, не отвертится…

— Дана, а может… Не надо прямо так все начинать? Вдруг он еще и отомстит за заявление? Вдруг он что-нибудь еще хуже сделает?

Сестре такой ответ совсем не понравился. Она издевательски фыркает, плюхается на диван и закидывает ногу на ногу.

— Что хуже, Анетта? Что может быть хуже, чем его убежденность, будто ему все дозволено? Вадим прав, нужно ему показать, что и на него найдется управа. Ты собираешься до конца жизни ходить перед ним в страхе?

Она, кажется, не ждет от меня ответа. Который у меня и есть, но я заранее знаю, что он ей не понравится. Она даже всерьез его не воспримет.

— Возможно… — как и каждый раз, когда я хочу звучать убедительно, мой голос звучит совсем по-детски. — Возможно, мы все могли бы с ним... поговорить?

Лицо Даны искривляется в болезненной ухмылке.

— Анетта, сестренка… Ты совсем не понимаешь, что с этим человеком бесполезно будет разговаривать?

— Ты не знаешь его так, как я. Да, он вспыльчивый. Очень вспыльчивый. Но он бывает отходчивым. Возможно, он уже способен думать и судить о произошедшем с ясной головой. Он же не идиот. Почему бы не попробовать? Может быть, мы смогли бы договориться? Этот конфликт никому не нужен.

Сестре никогда не нравился мой выбор мужа. Достаточно было малейшего повода, чтобы она вынесла о нем какое-то новое негативное заключение. И вовсе неудивительно, что на мое предложение она даже не ответила.

— Алекс разберется, — коротко произнесла она вместо того, чтобы хотя бы немножко рассмотреть дипломатический путь.

— Я все-таки попробую.

— Даже не вздумай. Он тебе сейчас лапши на уши навесит, а потом опять упечет в психушку.

— Я никогда не была в психушке.

— Но он ведь пытался, верно? Ты не знаешь, Анетта. Может быть, он даже сейчас что-то такое проворачивает. Признают тебя сумасшедшей по купленным документам, лишат материнских прав…

Что бы ни говорила Дана, а ведь это еще один повод встретиться с Рустамом и все обсудить. Всегда успеется написать заявление.

Отговорить Алекса от вступления в бюрократическую битву тоже вряд ли возможно. Да и вряд ли я имею какое-то право влиять на его решения. Это раз. К тому же, мне перед ним стыдно, и это два.

Признаться Рустаму, что он — отец ребенка? Тогда, возможно, все прекратится? По крайней мере, он больше не будет преследовать людей, которые не имеют к нашим делам никакого отношения. Из-за меня могут пострадать люди, которые невиновны… Чем я сделала лучше, сказав ему, что ребенок — не его? Разве он прекратил меня преследовать? Нет, он только распространил это на других.

Всегда остается шанс, что произошедшее за ужином останется единичным инцидентом. Такой шанс есть. Теоретически. На практике же вероятность все ниже и ниже, когда я думаю о том, что он за человек.

— Помнишь, что он сказал тогда, в дверях? — обращаюсь к сестре, которая активно что-то печатает в телефоне.

— Что именно?

— Про Вадима.

— Конечно, я помню. Как же тут забыть, — она смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Он сказал: «Ты подписал себе смертный приговор, Иуда». Как думаешь, он это серьезно?

— Я не знаю его так, как ты, — сестра закатывает глаза. — Как ты думаешь?