Измена в 40. Простить и (не)отпустить

Глава 4

Володя поднял голову, и его лицо, секунду назад озаренное улыбкой, вмиг стало серьезным. Он явно не ожидал увидеть нас здесь. Блондинка тоже обернулась, и ее взгляд скользнул по мне с плохо скрываемым любопытством и легким пренебрежением.

Я почувствовала, как щеки заливает краска.

Маша подбежала к столику и обняла отца за шею.

— Папочка, привет! — щебетала она. — А что ты тут делаешь? А это кто? — сказала малышка, потупившись.

Володя растерянно посмотрел на меня, потом на блондинку, и неловко произнес:

— Машенька, знакомься, это… э-э… Светлана. Моя… коллега.

Светлана, все еще держа Володинy руку в своей, но, осознав это, вмиг отдернула руки:

— Здравствуйте.

Я медленно подошла к их столику, чувствуя на себе взгляды всех посетителей кафе. Внутри все кипело от негодования, но я старалась сохранять спокойствие. Ради Маши. Каждый шаг давался мне с трудом.

— Здравствуй, Володя, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Не ожидала тебя здесь увидеть. Ты же говорил, что будешь занят… работой.

— Да… — промямлил Володя, избегая моего взгляда. — Мы тут… обсуждали… важный проект.

— Очень важный, — с плохо скрываемой иронией в голосе подтвердила Светлана, — И почти закончили.

На столе перед Володей и этой… этой… даже слов подобрать не могу! Стояли десерты, торт со взбитыми сливками – нежно-розовый, воздушный, словно издевательски-беззаботный.

Я смотрела на этот торт, как завороженная, не в силах отвести взгляд, не в силах посмотреть мужу в глаза.

Чувствовала – стоит нам встретиться взглядами, и я все пойму. Все прочту в его взгляде. И я не была готова к такой правде!

Хотя… себе-то что врать? Я и так уже все понимала.

Как иначе объяснить этот интимный, почти неприличный жест, когда она ласково тёрлась щекой о руку чужого мужчины?! На которой надето обручальное кольцо.

Эта женщина, эта мерзкая, расфуфыренная выдра прикасалась к МОЕМУ мужу!

А он-то? Хорош! Вырядился! Сидит!

Внутри меня клокотала такая ярость, такое негодование, что хотелось заорать, схватить ее за эти наверняка дорогие, искусственные космы и выволочь из кафе, как потасканную тряпку!

— Что это значит?! — вырвалось у меня хриплым шепотом, прежде чем я успела себя остановить.

Володя вздрогнул и поднял на меня глаза. В них читалось все: вина, растерянность, испуг. Он пытался что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Это… мы… — промямлил он, бегая взглядом между мной и блондинкой.

И это мой муж? Который за словом в карман не полезет? Который может заткнуть любого? И меня, в принципе!

— "Мы"? — переспросила я, голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — А я тогда кто?! Мебель?!

Не знаю, что на меня нашло, но в голове словно щёлкнуло. Я схватила эту проклятую тарелку с этим мерзким, сладко-приторным тортом – символом их лживой идиллии – и впечатала ее прямо в лицо Володе!

Раздался взвизг блондинки, звон разбившейся тарелки, возмущенные шепотки посетителей.

Маша испуганно вскрикнула и спряталась за меня, крепко сжала мою руку. Володя сидел, оглушенный, с розовым кремом на волосах, лице, на дорогих брюках. Выглядел он при этом настолько комично и жалко, что мне захотелось и смеяться, и плакать одновременно.

Блондинка вскочила, визжа и отряхивая свое розовое платье, до которого тоже долетели брызги.

— Пойдем, Маша, — сказала я, резко развернулась и, не оглядываясь, двинула к выходу из кафе.

Слезы жгли глаза, а в груди разливалась ледяная пустота.

Мы вышли из кафе, мир вокруг расплывался перед глазами, я ничего не видела. Его слова терялись в гуле, словно в ушах была забита вата. Сердце колотилось так громко, что казалось, слышу только его.

Маша молчала, сжимая обе мои руки своими крошечными ладошками, взор её был пуст и отрешен. Я начала осознавать, что натворила при ребенке. Но он заслужил! Ни капли сожаления я не чувствовала.

Так ему и надо, неблагодарному. Как он мог? Пройдя столько лет вместе через горести и лишения, променять нашу семью на какую-то крашеную швабру? В голове это не укладывалось.

Сажала дочь в машину машинально, словно в тумане, даже не вспомнила, как застегивала ремни её кресла.

Села за руль. Завела мотор, попыталась тронуться, но поняла, что перед глазами пелена. С какой-то бешеной яростью дернула ручник, сложила руки на руль и уронила голову на них.

Было невозможным ехать в таком состоянии — нужно было прийти в себя.

И вдруг шум дергающейся ручки и резкий стук по стеклу!

Я вздрогнула, подняла глаза и увидела Володю. Он пытался оттереть розовый торт с одежды, но жирные пятна оставались и лишь размазывались.

Мне почему-то это показалось таким нелепым и забавным. Мой аккуратист, педант, всегда безупречный и идеально опрятный муж — стоял по ту сторону окна раздраженный, раздосадованный, да еще и с кремом на груди.

Я невольно прыснула от смеха, хотя внутри всё горело от боли и обиды. Смешок за смешком, у меня началась настоящая истерика. Я хохотала сквозь слезы, и смех срывался на нервный хохот, слёзы наворачивались на глазах.

Володя смотрел на меня озадаченно и стучал по стеклу, что-то говорил, дергал ручку.

«Хорошо, что дверь закрылась автоматически», — подумала я, заводя машину. — «Я сейчас точно не была готова с ним говорить».

Тишину пробил голос Маши из заднего сиденья:

— Мамочка, мне страшно!

Её слова отрезали мой смех, будто ножом. Я резко замолчала и нервно сглотнула, пытаясь успокоиться. Вытерла слезы руками, повернулась к дочери и нежно сказала:

— Извини меня, малышка. Дома я всё тебе объясню, не бойся. Папа с мамой так шутят.

Не обращая внимания на мужа, который стоял снаружи и что-то кричал, я тронула машину с места. Ему пришлось отступить, чтобы не попасть под колеса.

Выезжая со стоянки, я посмотрела в зеркало заднего вида. Он стоял, смотрел нам вслед. И я не могла понять своих чувств. Сегодня моя жизнь изменилась и никогда уже не станет прежней.