Измена в 40. Простить и (не)отпустить

Глава 7

Мы ехали с Машулей сквозь городскую толчею машин.
— Мама, мама, а бабушка испечет нам мои любимые пирожки с яблоками? — щебетала Маша на заднем сиденье, болтая ногами и безбожно пачкая обшивку. Я надула щеки и с шумом выпустила воздух. — А курочки уже большие? А можно мне взять Цыпу в дом?

Я с трудом подавила желание постучаться головой о стекло.

Виски пульсировали, а мысли, словно рой разъяренных ос, не давали покоя. Измена мужа… эта мысль, как заезженная пластинка, крутилась в голове, отдаваясь тупой болью в груди. Господи.. Это же предстоящий развод, раздел имущества… Перед глазами все плыло – серая пелена безысходности застилала будущее.

Как я с этим справлюсь? Как я буду жить дальше? Что теперь делать? Мой мир, который казался таким прочным и надежным, пугающе трещал, словно тонкий лед подо мной.

— Наверное, испечет, — выдавила я из себя подобие улыбки. Голос предательски дрожал, и я с трудом держалась, стараясь улавливать вопросы в лепетании дочери и вовремя отвечать ей, — Курочки, конечно, подросли. Ты их и не узнаешь. И Цыпа тебе уже в руки не дастся и сам в дом не пойдет.

— А Антон приедет к бабушке? — не унималась Маша. — Мы пойдем с ним на речку купаться?

— Антон сейчас учится, милая. У него сессия, — я стиснула зубы, чувствуя, как новая волна боли захлестывает меня.

Даже думать о сыне сейчас было невыносимо. Как объяснить ему, что случилось? Как он отреагирует на новость о разводе? Меня разрывало на части от чувства вины. Казалось, что Антон не вынесет этой новости и что-нибудь с собой сотворит! Мне было так страшно и даже не с кем разделить эту боль.

— А папа? — Машин голос вдруг стал тихим, робким. — Папа тоже приедет?

Я крепче сжала руль, костяшки пальцев побелели. Эта тема – как открытая рана, жгучая и кровоточащая. Одно только упоминание о муже вызывало тошноту.

— Твой… папа… Папа сейчас занят, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком, душащий и горький.

Лгать дочери было невыносимо, но говорить правду – еще страшнее.

— А чем он занят? — Маша подалась вперёд, её маленькие ручки ухватились за спинку моего сиденья. — Почему он никогда не ездит с нами к бабушке?

— Маша! — Я не выдержала и сорвалась. Голос прозвучал резко, почти криком. — Перестань, пожалуйста! У мамы болит голова! Не задавай столько вопросов!

Маша испуганно отпрянула. В её больших, доверчивых глазках блеснул страх. Увидев это, я тут же осознала свою ошибку. Меня пронзило острое чувство вины.

— Прости меня, малышка, — я протянула руку назад и нежно погладила дочку по ножке. — У мамы правда очень болит голова. Пожалуйста, посиди тихонько, хорошо? Маме нужно сосредоточиться на дороге.

Наконец-то показалась деревня.

Сердце забилось чуть быстрее, а на душе стало как-то легче. Свернув на знакомую дорогу, я сама не заметила, как прибавила газу.

Скорее бы к бабушке! Только у неё я по-настоящему отдыхаю.

Дом, где прошло мое детство... Здесь все такое было родное и понятное. Запах бабушкиных пирогов, теплые пуховые одеяла, которые она сама взбивала каждое утро... даже её ворчание – родное и какое-то успокаивающее. Вернуться в детство. Просто побыть ребенком, которому не нужно решать взрослые проблемы.

В этом доме я чувствую себя защищенной, как будто все проблемы и тревоги оставались где-то далеко. Сейчас это было особенно важно. Так хотелось забыть обо всем! Про измену мужа, про эту кошмарную женщину, которая так собственнически лапала моего мужа… Выжечь из памяти эту сцену, которая стояла перед глазами и никак не хотела уходить!

Забыть.

Подъехав к бабушкиному забору, ярко раскрашенному в веселые цвета – помню, как мы красили его все вместе прошлым летом – я дважды нажала на клаксон.

И улыбнулась. Впервые за этот бесконечный день. Бабушка – мой островок спасения.

На крыльце показалась бабуля. На ней – моя старая леопардовая футболка и лосины, которые я когда-то отдала ей, смеясь, что они мне безнадежно малы. Бабушка, видно, берегла этот "наряд" для особого случая. На голове – белоснежная косынка, в руках – полотенце.

Явно застали ее врасплох, прямо посреди каких-то кухонных волшебств. Я помахала ей, и бабушка, улыбаясь вовсю, поспешила нам навстречу.

– Аленушка! Вот это да! Не позвонили, не предупредили. Радость-то какая!

Но, встретившись с моим взглядом, бабушка мгновенно посерьезнела. Ее радостное выражение сменилось тревогой.

– Девочка моя, что случилось?

И тут я не смогла сдержаться. Все, что так тщательно прятала в себе последние дни – обида, боль, отчаяние – вырвалось наружу с неудержимой силой. Лицо исказила гримаса обиды и боли, губы задрожали.

– Ба… – только и смогла вымолвить я, чувствуя, как подкатывает ком к горлу.

– Ты же моя хорошая! – Бабушка тут же распахнула объятия, и я уткнулась ей в плечо. Знакомый запах дома – смесь печеного хлеба, сушеных трав и чего-то неуловимо родного, бабушкиного – ударил в нос. Плечи затряслись, и слезы, горячие и обидные, потекли ручьями, обжигая щеки.

– Ну как же так? Какая скотина обидела мою девочку? Ноги поотрываю! – шептала она, гладя меня по голове своими теплыми, морщинистыми руками. – Не переживай, все образуется, со всем разберемся. Ты давай иди в дом. Ты с Машенькой?

Я кивнула, не в силах произнести ни слова.

– Я её встречу. Иди успокойся, умойся, приведи себя в порядок. Не к чему ребенка пугать.

Бабушка мягко подтолкнула меня к дому – маленькому, деревянному, с резными наличниками. В окнах – белоснежные занавески, на крыльце – горшки с геранью.

Дом, пахнущий детством и безопасностью. Я понуро побрела к крыльцу, чувствуя, как бабушкины слова согревают меня изнутри. А бабушка пошла открывать дверцу машины, встречать внучку, которая уже извертелась от нетерпения, высовываясь из окна и маша руками.