Измена. Выжженная земля

Глава 1

Я запрещаю себе хромать.

Даже когда захлопываю за собой дверь квартиры и оказываюсь одна в прихожей, я всё равно делаю вид, что нога не болит.

Но как только темнота гостиной скрывает меня от чужих глаз — а чужие ли глаза у собственной дочери? — я со стоном выскальзываю из правой лодочки.

Пятка касается холодного кафеля, и я почти чувствую облегчение физически, всем телом.

Чёрт бы побрал эти туфли! Чёрт бы побрал корпоративы, и чёрт бы побрал метро в час пик!

Вторую туфлю я скидываю автоматически, даже не глядя. Прохожу на кухню босиком — это моя маленькая бунтарская радость, единственная за сегодня.

Хорошо, что Сашки нет. Не люблю, когда он видит меня такой: растрёпанной, расстроенной. Я для мужа всегда идеальна.

Или обворожительна. Даже спустя семнадцать лет брака!

На кухне — бардак

Не тот, что бывает в кино про творческих людей, а настоящий, будничный, который никто, кроме меня, не уберёт. Но спорить сейчас — пытка.

Раковина полна тарелок с остатками утренней каши, на подоконнике чашка с засохшим кофе, две початые пачки гречки рядом с плитой, и бутылка оливкового масла стоит без крышки.

Я прижимаю крышку на место — движение, которое ничего не меняет. Завтра крышка снова окажется рядом, а масло — без неё.

Из комнаты дочери доносится глухой, ритмичный пульс.

Что-то агрессивное, с басами, от которых вибрируют стены. Но сквозь этот шум я слышу её голос — Ника шевелит губами, учит стихи.

Я знаю эту её привычку: без звука, одними губами.

— Я пришла, — говорю я в пустоту кухни.

Она не слышит.

Или слышит, но не снимает наушники. Пятнадцать лет — возраст бунтарства!

Я подхожу ближе, останавливаюсь в дверях, смотрю на неё. Ника сидит на подоконнике, подобрав под себя длинные ноги, телефон зажат в ладони.

Пятнадцать лет. Ещё не женщина, уже не ребёнок.

Волосы падают на лицо, закрывают половину щеки, и я вдруг понимаю, что не помню цвета её глаз.

Я вглядываюсь в её губы, пытаюсь разобрать стихи.

И упало каменное слово

На мою ещё живую грудь.

Ничего, ведь я была готова.

Справлюсь с этим как-нибудь.

У меня сегодня много дела:

Надо память до конца убить,

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

Ахматова.

Я почти кожей узнаю — и не могу вспомнить название.

—«А ты считал, что я тоже такая,

Что можно забыть меня...»

Серебряный век, десятый класс.

Мы с Сашей когда-то тоже любили поэзию.

В том самом смысле «любили», в котором в семнадцать лет кажется, что рифма может спасти тебе жизнь, может за тебя сказать то, что сказать нету сил.

Страшно, стыдно, жарко.

Когда цитируешь друг другу по памяти целые поэмы на лавочке у подъезда. Когда первое свидание — в библиотеку.

Сейчас Саша в командировке в Краснодаре. Сейчас он совсем другой, но я и изменилась. Мы оба выбрали земную жизнь. И мы оба ей довольны.

Строительный объект. Бетонные плиты, сметы, перекуры с прорабами. Я не могу представить его читающим Ахматову. Наверное, он и сам не может.

Телефон вибрирует в кармане пиджака.

Я смотрю на экран: «Саша». Он всегда чувствует, когда я в нём нуждаюсь, как и я его чучвствую, его боль, его скуку или пресыщение. Иногда восхищение.

Наша жизнь, порой, мне кажется, так, слишком упорядочена.

Делаю вдох — не знаю, с облегчением или с усталостью — и нажимаю «ответить».

— Привет. — Его голос звучит глухо, с эхом гостиничного номера. — Ты дома?

— Дома. А ты?

— В Краснодаре, где же ещё. — Пауза. — Устал как собака. Сегодня заливали фундамент, потом приехала проверка из города — одни бюрократы, долба… — Он замолкает, вспомнив, что Ника может услышать. — В общем, нормально. Ты как?

Выхожу в кухню.

Я прислоняюсь к холодильнику. Босая нога замёрзла.

— Нормально. Туфли новые натирают. Ника стихи учит.

— Молодец, — говорит он так равнодушно, что мне становится не по себе. Будто дочь выучила не Ахматову, а таблицу умножения. — Лиз, я скучаю. Дурак этот город, и гостиница дрянь, и еда…

— Знаю.

— Ты это… спи спокойно. Я вас люблю. И жду встречи.

— И я тебя, — отвечаю я автоматически, почти не разжимая губ.

Мы молчим секунду.

Ту самую секунду, когда надо бы сказать что-то настоящее. Но вместо этого слышно только его дыхание и мой холодильник, который гудит где-то за спиной.

— Ладно, давай. Я завтра позвоню.

— Давай, — устало, немного разочарованно отвечаю я.

Он отключается.

Я смотрю на экран: двадцать две минуты разговора.

Восемь из них — про погоду, про ветер в Краснодаре, про идиота-начальника участка. И ни слова о том, что я давно перестала верить в его командировке.

Ни слова о том, что в прошлый раз я нашла в бардачке его машины чужую заколку. Ни слова о том, что ложь длится уже пять лет. Или сколько там?

Я не ловила Сашку на измене, это правда, но стало казаться, что мы отдалились. Сделались просто скучными, нормальными родителями.

Меня вдруг пронзает мысль: я замужем семнадцать лет. Может, это нормально — размеренная жизнь. И не так уж и плохо.

Я убираю телефон и вдруг слышу за спиной голос дочери. Она уже сняла один наушник, и кухня наполнилась битами.

— Мам, ты чего стоишь здесь?

Я оборачиваюсь. Ника смотрит на меня — спокойно, без вызова, без вопроса. И всё равно я отвожу глаза.

— Так. Устала.

— Папа звонил?

— Да.

— Скучает, наверное.

— Как всегда.

С подростками сложно: много говоришь — душнила, мало — скрытничаешь.

Она пожимает плечами — тем жестом, который я узнаю в себе и который меня бесит, потому что это моё движение, моё — и снова надевает наушник.

Ахматова больше не звучит. Теперь там играет кто-то громкий, молодой и безразличный ко всему, кроме ритма.

Человек на дзене, человек, который наслаждается сейчас, а не занимается самокопанием.