Измена. Хроники предательства

4 РАССКАЗ. С новым годом, ублюдок!

Я помню всё. Запах стерильного воздуха, громкий крик — первый вдох нашей с Мишей дочери, Алисы. Моей долгожданной девчушки. Всё слилось в одно целое: боль, слезы, трепет от первого прикосновения к ребёнку, радость. Я была разбита, разорвана физически — но впервые в жизни чувствовала себя по-настоящему живой.

Миша не смог остаться. Сказал, что ему стало плохо от вида крови, врачи выглядели напряженно, и он решил не мешать.

«На пару часов, Тина, домой. Просто выдохну — потом вернусь».

Я кивнула, корчась тогда ещё от боли. Родила же. Значит — всё. Отец молодец…

Отработал совместные роды. Не до разборок.

И он так трогательно поцеловал меня в лоб — даже неловко стало, что я внутренне обиделась. Вокруг чужие люди, а он целует взмокшую, растерзанную в родах жену, которую сейчас будут зашивать.

Ну не выдержал партнёрских родов — бывает... Хотя зачать — ох, как выдержал. Ещё и с инициативой выступал.

Я лежала в палате, укутав Алису в тонкое одеяльце, гладила её крохотную щёчку и думала:

«У нас теперь всё будет по-другому. Мы — семья.»

Вот оно. Полное. Настоящее счастье.

Я представляла, как Миша вернётся утром — с цветами, с розовыми шариками, с глупой улыбкой счастливого беззаботного отца, и будет повторять: «Ты такая сильная. Ты — моя героиня».

Я не звонила ему. У меня не было сил. Да и зачем? Пусть отдохнёт. Его тоже всё это вымотало.

А в это время…

В этот самый момент, когда Кристина впервые прикладывала Алису к груди, Михаил прикладывался к чужим губам.

Когда она засыпала на минуту, обнимая свёрток с новым сердечком, колотившимся, как у ёжика, он разрывал одежду на другой женщине — в их квартире, в их постели.

Когда Кристина впервые называла мужа папой вслух — «Алиса, смотри, папа скоро придёт» — Михаил закатывал глаза от удовольствия, а его любовница стояла перед ним на коленях, охотно работая языком и заглатывая лучше любой бабы с трассы.

Ему просто было «стрессово». Просто нужно было выдохнуть. Просто одна ночь мимолетной страсти. Пока жена не в состоянии. А она ещё долго будет не в состоянии ублажать его так, как он привык, как он любит.

Он ведь был уверен: Кристина никогда не узнает.

***

Сначала — запах. Я учуяла его не сразу. Подумала, что глючит после родов. Ну, мало ли что.

Не мой. Не его… Не запах детского крема или стирального порошка. Это был насыщенный женский аромат — резкий, сладкий, как у продавщиц парфюмерии, которые обрызгивают тебя с порога. Он впитался в воротник его рубашки, в подкладку куртки. Я понюхала — раз. Второй. Потом постирала.

И… промолчала.

Потом были сообщения. Нет, их не было. Совсем. Даже от меня. Он всё подчистил. Слишком подчистил. До чистоты маниакального уровня.

И он стал смешным до ужаса. Настолько неловким, что я смеялась уже внутри. Когда человек врёт — это видно. Но когда он ещё и путается в собственных репликах, оговаривается, говорит: «Ты же не любишь жасмин», — хотя я обожаю жасмин, — тогда ты понимаешь: он не с тобой говорит. С ней.

Я не устраивала сцен. У меня не было на них сил — а уж тем более желания. Все мои часы были посвящены Алисе. Малышка кричала ночами, моя грудь болела, я спала по три часа в день.

Я молчала, затаившись. Наблюдала. За Мишей.

А однажды — это было почти ровно через месяц после родов — я искала зарядку в ящике комода и наткнулась на старый планшет. Мишин. Он давно им не пользовался — даже пароль не менял. Чисто из женского любопытства — кто его отменял? Просто включить сериал или музыку тихо фоном. Что в этом такого? Ничего!

Но пока грузилась система, всплыла вкладка с резервными копиями. Сообщения. Много. И дата.

И ночь. Та самая ночь. День рождения нашей малышки. Сердце упало. Я не помню, как открыла чат. Там было всё. Всё, мать твою, Картер!

«Ты был нежен, как никогда. Эта ночь была особенной. Твоя жена даже не представляла, что ты делаешь со мной в вашей постели, и от этого я…»

Я не дочитала. Руки затряслись. Дыхание оборвалось.

«…в вашей постели…»

Нашей. Сразу за тонкой перегородкой стояла люлька. Там спала моя Алиса — ещё совсем маленькая, ещё не познавшая жестокость этого мира. А он… Он… Михаила даже отцом назвать после такого язык не поворачивается!

Особенной была эта ночь? Интересно… После того, как я родила тебе дочь. Ты привёл в наш дом чужую бабу и имел её в этой постели рядом с люлькой нашей малышки! Сволочь!

Я не кричала. Не била посуду. Я просто сидела на полу с планшетом в руках и в полной тишине позволила себе один час — всего один — ненавидеть его до боли в груди.

Потом встала, вытерла слёзы и пошла кормить Алису.

Теперь я знала. И это знание уже не исчезнет. Не убежит из моей памяти, как бы я ни старалась вычеркнуть, забыть, испепелить.

Я не устроила скандал, когда он пришёл с работы. Не швырнула планшет ему в лицо.

Не закричала: «Как ты мог?!»

Я просто… перестала говорить. Только минимум, по делу. И, похоже, Мишу это устраивало. Он даже не заметил перемен в моём к нему отношении. Внутри меня что-то закрылось, как дверь в подвал, куда больше не заглядывают. И я осталась там одна.

Он об этом не знал.

Миша продолжал своё представление: заботливый муж, неуклюжий, но старательный отец. «Как Алиса спала?», «Давай я подержу», «Пойдём на прогулку всей семьёй».

Семьёй. Он всё ещё думал, что она у него есть.

Я смотрела на него, когда он подносил бутылочку к губам Алисы. И всё внутри меня сжималось от отвращения. Он касался её крошечного лица, её маленьких ручек… И этими же руками он… касался той бабы!

Нет. Я не всепрощающая тряпка.

«Ты — чужой. Пустой. Я больше не люблю тебя. Но, знаешь, я даже не ненавижу. Мне просто противно, что ты рядом. И ещё — я спокойна. Пугающе спокойна», — такие мысли часто пролетали в моей голове роем пчёл.

Я не спала по ночам из-за тишины внутри себя. Не плакала — всё уже случилось. Слёзы были в тот день, когда Миша был на работе, а Алиса спала в своей кроватке. А я расползлась на полу, держа в руках планшет. Сейчас же — холодный разум и молчание.