Измена. Я (не) буду твоей

37

— Он навалился на меня всем телом, — хрипло говорю я, слова словно бы прорываются через мутную пелену. — Целовал и шептал, что мне будет не больно, пытался снять с меня одежду. И ты видела, ты знала, не могла не видеть. Ты просто решила что не хочешь терять его из за таких «пустяков».

— Это правда? — строго спрашивает Вася.

Мать бьет его по плечу — не сильно, но он вздрагивает. Не от боли, от чего-то гораздо более глубокого.

— Это правда? — повторяет он, как-то безумно внимательно глядя в лицо матери. — Трогал ее отец? Скажи мне только это.

— И ты ей веришь?! Она оболгала твоего родного отца, и ты веришь? — мама бьет еще раз. — Такой же бесполезный, как и она! Предатели! Оба предатели! Я вас растила, все для вас делала, а вы...

Вася не отвечает. Не защищается. Просто стоит, опустив голову, сжав кулаки так, что костяшки белеют. И в этот момент я понимаю — если мы сейчас не уйдем, что-то страшное может случиться.

Но одновременно с этим странная волна облегчения накрывает меня.

Брат верит мне.

— Вась, — говорю я, вкладывая в голос всю твердость, на которую способна. — Собери свои вещи. Быстро. Только самое необходимое. Мы уезжаем.

Он поднимает на меня глаза. В них суровое понимание, что оставаться здесь он больше не может.

— Куда? — мама хватает меня за руку, ее ногти впиваются в кожу. — Куда ты его забираешь? Он мой сын!

Я смотрю на ее пальцы на моей руке. Те самые пальцы, которые когда-то гладили меня по голове. Которые заплетали косички. Которые прижимали к губам, когда Дима...

Стряхиваю ее руку. Резко, решительно.

— Подальше от тебя, — говорю я. — Туда, где его не будут бить. Где его не будут называть бесполезным. Где он сможет стать человеком.

— Я тебе этого не прощу, — шипит она, и ее лицо искажается от ненависти. — Слышишь? Никогда не прощу! Ты разрушила мою семью!

Я чуть не смеюсь. Семью? Какую семью? Ту, где отчим бьет детей, а мать делает вид, что ничего не происходит?

Вася возвращается с рюкзаком. Старым, потертым, с оторванной лямкой. В глазах лишь решимость человека, как будто в раз повзрослевшего от мальчишки до молодого мужчины.

— Все, — говорит он тихо.

Я киваю и поворачиваюсь к двери. За спиной слышу, как мама делает глубокий вдох, и знаю, что сейчас будет.

— Проклинаю тебя! — кричит она, и ее голос эхом отдается в тесной кухне. — Чтоб ты была такая же несчастная, как я! Чтоб тебя так же предали! Чтоб ты осталась одна! Чтоб никто тебя не любил!

Я выхожу на лестничную площадку. Вася закрывает дверь, но материнские проклятия все равно доносятся через тонкие стены.

Осматриваюсь в последний раз, пытаясь до мельчайших деталей запомнить этот момент и этот обшарпанный подъезд. Знаю, что больше никогда сюда не вернусь.

Спускаемся молча. С каждой ступенькой крики становятся тише, пока не превращаются в неразборчивый гул. На третьей площадке Вася останавливается, прислоняется к стене.

— Ань... — начинает он, но голос срывается.

— Все хорошо, — говорю я, хотя мы оба знаем, что это неправда. — Идем.

На улице он делает глубокий вдох, как будто все это время не дышал. Солнце бьет в глаза, и я щурюсь. После темного подъезда мир кажется слишком ярким, слишком резким.

— Спасибо, — говорит Вася, когда мы подходим к такси.

— За что? — спрашиваю я, открывая дверь. Но я знаю за что. За то, что не оставила его там. За то, что выбрала его жизнь, и не купилась на ее представления.

Ирка оборачивается с переднего сиденья, внимательно смотрит на наши лица.

— Едем? — спрашивает она мягко.

— Едем, — отвечаю я и сажусь рядом с Васей.

Машина трогается. Я смотрю в окно на уплывающую пятиэтажку. Где-то там, на третьем этаже, мама все еще кричит свои проклятия. А может, уже плачет, снова погружаясь в омут жалости к себе.

Материнское проклятие должно было бы ранить. Должно было бы разрывать сердце. Но внутри — странная тишина. Не пустота, нет. Скорее... свобода?

Я была проклята задолго до сегодняшнего дня. Была проклята, когда она выбрала Диму вместо меня. Когда не поверила мне. Когда позволила ему поднимать на нас руку. Сегодня она просто озвучила то, что уже давно было между нами.

— Ань, — тихо говорит Вася. — А куда мы едем?

— Домой, — отвечаю я, и это слово согревает. — К нам с Иркой. Будешь жить с нами, пока не встанешь на ноги. А там посмотрим.

Он молчит, потом тихо говорит:

— Она не плохая, Ань. Она просто...

— Слабая, — заканчиваю я за него. — Я знаю, Вась. Но это не оправдание. Мы все слабые. Но не все предают своих детей.

Он кивает и отворачивается к окну. На его шее видны следы от старых синяков — подарки Димы.

В машине тихо. Только радио бормочет что-то про пробки на Садовом кольце. Я закрываю глаза и думаю о том, что, возможно, материнское проклятие — это освобождение. Теперь я точно знаю: мостов больше нет. И почему-то от этой мысли становится легче.

Проклятие матери не может сделать меня более одинокой, чем я уже была.

Но теперь у меня есть Ирка. Есть Вася. Есть коты, которые ждут дома. Есть новая квартира на бульваре.