Измена. Я отомщу

Глава 17

Я медленно спустилась по ступеням, открыла ржавую дверь и вышла во двор. Конечно, теплого приема после всего, что было, я не ожидала. Не ждала слов раскаяния, слов поддержки, но считала, что на разговор имею право. На обычный, нормальный разговор, может быть, не такой, каким должен быть у матери и дочери, но хотя бы такой, какой должен быть у двух женщин, одна из которых попала в беду.

На удивление, на лавочке у подъезда никого не было. Я присела на теплое от солнца дерево и вытянула вперед ноги. Повертела в руке старенький телефон, написала сообщение сестренке, о том, что заходила, хотела увидеться, но не получилось. Заверила, что все в порядке и мы еще погуляем вместе, поедим мороженого, как в прошлый раз.

В родительский дом я не заходила – встречалась с ребятками на нейтральной территории. Водила в кино, обязательно кормила в кафе, покупала одежду. Тагир не очень хорошо относился к этим встречам, и потому они проходили и не в нашем… не в его доме тоже. Но деньги на детей он давал, переводил на карту, не говоря ничего, только морщась, как от зубной боли.

Тогда, три года назад, он даже оплатил кредит, который брала мать на похороны отца, на квартиру. Занимался всеми денежными вопросами. Сказал, что все в порядке, это его свадебный подарок.

Конечно, не с таким приданым он хотел бы приобрести и привести в дом жену, но в тот момент я была раздавлена всем происходящим и просто не могла поступить иначе, согласившись на его помощь.

Так и получилось, что моя небольшая зарплата в «Детском Центре» все также уходила в другую уже семью, и Тагир содержал, в общем-то, не одного человека.

Хотя, похоже, он мог содержать и еще одну женщину…

Теперь мысли о его измене отзывались уже не физической болью. Человек может пережить все, даже предательство близких, это я знала теперь совершенно точно.

Слова матери сделали рану в душе еще глубже, и сейчас воспоминания о муже, который целовал в ресторане другую женщину, не воспринимались так остро, что болела душа, колотило ознобом тело. Я приняла случившееся, хотя сейчас, здесь, во дворе моего детства, все произошедшее совсем недавно казалось старым фильмом, просмотренным перед сном.

Задумавшись, не сразу поняла, что что-то изменилось.

— Ишь, расселась! — голос матери стал глуше, язык немного заплетался. Я задрала голову и увидела, что она высунулась в окно. — Уходи!

Она даже махнула кулаком, чувствуя в себе праведный гнев.

Мои уши запылали.

Я представила, как она снова крикнет это страшное слово, клеймо, которым наградила в самый мой страшный день, и озвучила его сейчас, буквально несколько минут назад, и стало тошно.

— Уходи! — я прижала ладони к пылающим от стыда щекам.

Ничего не делала плохого в своей жизни, и потому слышать эти слова сверху, от родной матери, было ужасно. От волнения они доносились до меня как сквозь толщу воды, искаженные, но при этом вполне различимые.

Уходи!

Сердце гулко застучало: тук-тук-тук, подскочило к горлу.

Я бросилась вперед, не разбирая дороги. Путаясь в собственных ногах, едва не запнувшись о пятку и не полетев позорно носом вперед.

Рванула вперед, огибая детскую площадку, старую школу, остановку. Бежала, бежала, потому что только так мне казалось, можно было преодолеть свою боль, разрастающуюся черной розой в душе. В боку кололо, дыхание сбилось, но на душе становилось все хуже и хуже, будто печаль наливалась свинцом, и ужасной тяжестью склоняла к земле.