Измена. Я тебя (не) прощу (книга 1)

Глава 19. Вероника. Прощай мама и старая жизнь

Вероника.

После маминых слов про мое нежданное волшебное замужество, у меня напрочь пропадает аппетит. Я ковыряюсь в тарелке и, хотя у Эльмиры ужин получился отменным, не могу ничего толком поесть, мне просто кусок не лезет в горло.

Матвей же уминает за обе щеки и нахваливает умение и талант нашего повара,

— Это божественно вкусно, ничего подобного не ел, даже не с чем сравнить, а рыба на гриле бесподобна, повару респект.

— Спасибо, я ему обязательно передам, — говорю в ответ, а сама искоса разглядываю Матвея, в которого по несчастью меня угораздило стремительно влюбиться.

То, что он мне нравится я окончательно поняла, когда он сказал при маме, что я буду под его покровительством, а та ответила, что он скажет еще спасибо за мою покладистость.

Лучше бы мама сразу назвала бы это выученной беспомощностью. Я привыкла с детства ей во всем подчиняться и только полгода назад, стала делать робкие попытки хоть иногда высказывать свое мнение, испытывая при этом сильно чувство внутреннего противоречия, дискомфорта и замешательства.

Мама лишь снисходительно поднимала брови и смахивала мои слова с ушей или спрашивала иногда, дескать и чего это я вздумала ершиться и проявлять характер. Уж не папины ли гены во мне проснулись…

Смотрю искоса на Матвея, на его профиль сбоку, какой же он красивый.

Мне неловко в его присутствии, потому что для меня поглощение еды — это тоже некий интимный процесс, который хочется разделить с тем, кто тебе дорог и меня это дико смущает. Я краснею, теряюсь при Матвее и хочу побыстрее сбежать в свою комнату. Даже не знаю, как мне воплотить мой план по соблазнению этого красавчика, но то, что я буду стараться его приручить, я даже не сомневаюсь, ведь меня сильно тянет к нему.

Не сдерживаюсь и уже откровенно пялюсь на него, на то как он ловко орудует ножом, разрезая мясо на тарелке, на отрезанные им, аккуратные маленькие кусочки, которые он отправляет жадно в рот, на его правильной формы пальцы рук с продолговатыми ногтевыми пластинами и думаю о том, какой он красивый и статный.

Непрошенная шальная мысль сама собой появляется в голове,

А какой он интересно в постели?

Ласковый ли он и нежный или наоборот напористый и быстрый, как морской штормовой ветер на побережье?

Обнимает ли он и прижимает к себе, когда достигает финала или сразу же поворачивается и вытягиваясь на спине, закидывает руки за голову, засыпает, даже не поцеловав в щеку...
Говорит ли ласковые слова на ушко, когда просыпается рано утром, притягивает ли он к себе, чтобы повторить?

С одной стороны я должна быть счастлива, что уезжаю из ненавистного мне места, а с другой стороны меня все же страшат предстоящие перемены, будут ли они для меня к лучшему, ведь если я подпишу договор с Матвеем о суррогатном материнстве, то должна буду выполнить все условия по контракту.

При всем желании уехать и изменить в корне свою жизнь, я плохо понимаю хочу ли я детей, люблю ли их и что будет, когда я рожу малыша, который будет принадлежать в итоге другой женщине. Еще неизвестно какая там жена у Матвея...

Говорят, что у всех женщин по своей природе есть материнский инстинкт, который может вдруг взбунтоваться и у меня появятся неожиданные чувства к выношенному мной ребенку.

Смогу ли я его потом отдать?

Сославшись на то, что мне нужно собираться, я ухожу от Матвея, чтобы собрать не столько свои нехитрые вещички, сколько собственные разбросанные мысли.

Едва продрав глаза утром и вспомнив все, что произошло со мной прошлым вечером, я воодушевилась тем, что моя мечта сбылась. Пусть не на все сто, но хотя бы наполовину.

Прощай мама и отель "Морская звезда"!

Вспоминаю как мама с папой спорили по поводу названия комплекса при его открытии, мама тогда настояла на своем и назвала “Морская звезда”, хотя отец хотел назвать более солидно и по-мужски предлагал например “Альбатрос” или “Буревестник”.

У родителей были настолько разные взгляды на концепцию отеля и ресторана, что мне сразу стало понятно, что они никогда не договорятся и было бы странно надеяться на то, что эти двое поладят хотя бы в бизнесе.

Скоро это будет мое прошлое.

Поднимаюсь в бывший кабинет отца на втором этаже и хочу взять, что-нибудь из вещей папы на память. В глаза бросается карликовый бонсай, подаренный мной отцу на день рождения как раз перед его уходом от нас в другую семью. Кривое деревце, одиноко притулившееся на окне, с укором смотрит на меня, его давно никто не обрезал и у него появились некрасивые торчащие отростки на стволе. Я беру с полочки секатор и отрезаю лишние веточки, удаляю сухие листочки, превращая снова карликовое деревце в произведение японского искусства бонсай.

Этому “карлику” уже много лет, он помнит еще живого брата Сашку, помнит руки отца, который его бережно поливал и опрыскивал, чтобы деревце было таким же интересным и необычным как изначально при покупке.

Мама потешалась над увлечением отца, называя это деревце уродцем. Хотя для буддизма, официальной религии Японии, миниатюрное дерево бонсай — символ чистоты и просветления, для меня это символ желания выжить, пусть и любой ценой. Мне оно напоминает меня саму, точнее мою израненную душу, мою кривую и никому не нужную судьбу.

Решаю забрать деревце с собой, потому что понимаю, если я уеду и оставлю его тут, он окажется быстро на мусорке, ведь за ним никто не станет ухаживать. Так пусть лучше поедет со мной, чем будет небрежно выброшен на помойку рукой моей мамы.

— Это все ваши вещи? — спрашивает меня Матвей, когда я открываю ему двери и пропускаю в свою комнату. Он удивленно смотрит на пару небольших чемоданов, которые я спешно собрала ранним утром, забрасывая в них свои нехитрые пожитки, состоящие в основном из джинсов, свитеров, пары юбок и одного платья на выход. Из обуви я почти ничего не взяла, почти все слишком поношенное и от того убогое. Беру лишь белые кроссовки, черные туфли лодочки и осенние серые ботильоны.