Измена: За Порог В Одном Белье

Пролог

Майская гроза металась над ночной Москвой, вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты панораму Сити за огромными, от пола до потолка, окнами нашего пентхауса.

Здесь, на головокружительной высоте, воздух казался стерильным, искусственным, лишенным запаха дождя и цветущей сирени. Сегодня он звенел от напряжения, густой и тяжелый, как неразряженная туча.

Глеб стоял ко мне спиной, его широкий силуэт в дорогом домашнем шелковом халате темнел на фоне мечущихся за стеклом огней.

Идеальный, властный, непроницаемый.

Мои пальцы до боли сжимали крошечный, острый осколок чужой жизни, который я нашла в кармане его пиджака. Не мой. Изящная золотая сережка с крошечным рубином, похожим на каплю крови. Без пары. Слишком дорогая, слишком кричащая для моего вкуса.

И этот едва уловимый, но настойчивый аромат чужих духов – сладкий, пряный, удушающий – въевшийся в лацканы его кашемирового пальто, которое я только что собиралась отдать в химчистку. Это было оно. Не смутные подозрения, не его внезапные «командировки», не холодность в постели.

Вот оно – холодное, блестящее, неопровержимое доказательство его предательства.

— Чья это? — голос прозвучал глухо, чужеродно в наэлектризованной тишине гостиной, отделанной мрамором и редкими породами дерева. Я протянула ему на ладони крошечную улику.

Он медленно обернулся. На его красивом, холеном лице с жесткими чертами не дрогнул ни один мускул. Холодные стальные глаза скользнули по сережке, потом по моему лицу – с легким, почти незаметным оттенком скуки и раздражения. Словно я задала нелепый, неуместный вопрос, отвлекла его от чего-то важного.

— Понятия не имею, — бросил он равнодушно, его голос был спокоен и глубок, как всегда. — Может, в машине кто-то обронил. Или в офисе. Какая разница, Лала?

— Разница есть, Глеб, — я сделала шаг вперед, чувствуя, как внутри поднимается волна – не слез, нет, скорее ледяной, обжигающей горечи. — Я знаю.

Он резко развернулся всем корпусом. Маска безразличия слетела, обнажив холодную, злую ярость. Он ненавидел, когда его ставят под сомнение. Когда его уличают во лжи. Когда нарушают его иллюзию полного контроля.

— Что ты знаешь, Евлалия? Что ты себе опять навоображала? Вечно ищешь драмы на пустом месте. Надоело.

— Я не придумываю! — голос сорвался, предательски дрогнул. — Эта сережка! Эти духи! Твои бесконечные «совещания» до полуночи! Твоя отстраненность… Ты изменяешь мне. Признай это!

Он шагнул ко мне. Вплотную. Его рост, его аура власти давили, заставляя инстинктивно отступить. Я почувствовала его запах – дорогой одеколон, смешанный с чужим, сладким ароматом. Тошнота подступила к горлу.

— Не повышай на меня голос, — прошипел он, его глаза потемнели, превратились в два кусочка льда. — Ты забыла, кто ты и где находишься? Ты всем обязана мне. Этим домом, этой жизнью, каждой тряпкой на тебе. И будешь верить в то, что я скажу.

— Я не твоя вещь! — выкрикнула я, удивляясь собственной смелости, рожденной отчаянием. — Я имею право на правду!

И тут он сделал то, чего я не ожидала. Хуже удара. Он не ударил. Он усмехнулся. Криво, зло, с нескрываемым презрением.

— Вещь? Нет, конечно. Ты – мое украшение. Дорогое. Красивое. И очень капризное в последнее время. — Он окинул меня взглядом с ног до головы, задержавшись на шелковом платье нежно-голубого цвета, которое сам же подарил мне на прошлый день рождения. — Красивое платье, да? Я выбирал. А теперь сними его.

Я замерла, не веря своим ушам.

— Что?..

— Сними, я сказал, — повторил он тем же ледяным тоном, не повышая голоса. — Здесь. Сейчас. И все остальное тоже. Оставь только белье. То, что я тебе покупал в Милане. Помнишь? Ты же мне всем обязана. Каждой ниткой.

Молния снова распорола небо за окном, на мгновение осветив его лицо – лицо безжалостного судьи, выносящего приговор. Я смотрела на него, и мир вокруг рушился, рассыпался в пыль. Шок был таким сильным, что парализовал волю. Боль от измены была ничем по сравнению с этим ледяным, расчетливым унижением.

— Ты… ты не посмеешь… — прошептала я, но голос не слушался.

— Посмею, Лала. Еще как посмею, — он шагнул к двери, открыл ее настежь. За порогом – темная лестничная площадка, гул лифта, шум дождя с улицы. — Снимай. Быстро. Или я помогу.

Руки дрожали так, что я едва могла расстегнуть молнию на спине. Пальцы не слушались, цеплялись за тонкую ткань. Я чувствовала его взгляд – тяжелый, изучающий, лишенный всякой жалости. Он наблюдал, как я, спотыкаясь, стягиваю с себя платье, оно падает к ногам голубым шелковым облаком. Потом – туфли. Потом – чулки.

Я осталась стоять посреди роскошной гостиной, освещенной лишь всполохами молний и холодным светом ночного города, в одном кружевном белье – том самом, из Милана. Тонкое, дорогое, почти невесомое, оно казалось сейчас не изысканным предметом соблазна, а последней, жалкой тряпкой, едва прикрывающей мой стыд и мое тело, выставленное на поругание. Холод мрамора жег ступни.

— Вот так, — кивнул он удовлетворенно. — А теперь – пошла вон.

Он схватил меня за плечо – не больно, но властно – и подтолкнул к открытой двери. Я споткнулась о порог, едва не упав на холодный кафель лестничной площадки. Он не оглянулся. Просто захлопнул тяжелую дверь пентхауса прямо перед моим носом. Щелкнул замок.

Я осталась стоять там, в полумраке чужого подъезда, почти голая, дрожащая от холода и пережитого ужаса.

Капли дождя, залетавшие с улицы в приоткрытую форточку, ледяными иглами впивались в обнаженную кожу плеч и спины. Что-то внутри меня – хрупкое, доверчивое, живое – только что умерло. Окончательно.

Но сквозь оцепенение, сквозь боль и унижение, пробивался другой, новый росток – холодный, твердый, как сталь. Росток ярости. И ледяной, обжигающей решимости. Он еще пожалеет. Ох, как он пожалеет об этой ночи.