Измена: За Порог В Одном Белье

Глава 4

Тишина давила на барабанные перепонки гулким, вязким вакуумом, непривычным после долгих лет жизни под аккомпанемент приглушенных звуков системы «умный дом», едва слышного гула вентиляции и далекого шума мегаполиса за панорамными окнами пентхауса.

Здесь, в небольшой, уютной, но такой чужой квартире Полины на Проспекте Мира, тишина была другой – живой, наполненной скрипом старого паркета, мерным тиканьем часов на стене и предрассветным шепотом города за окном.

Я проснулась задолго до будильника, резко вынырнув из короткого, тревожного сна, в котором снова и снова прокручивались осколки вчерашнего дня.

Голос Глеба по телефону – вкрадчивый, фальшиво-ласковый, а потом ледяной, полный неприкрытой угрозы: «Ты сама выбрала войну… пленных не берут».

Сухие, безжалостные слова адвоката Максима Игнатьевича, развеявшие последние иллюзии о легком разводе и справедливом разделе: «Доказать сложно… Глеб влиятелен… Готовьтесь к долгой, грязной борьбе… Вам нужен компромат».

Унизительные отказы в реставрационных мастерских, где на меня смотрели как на пустое место без портфолио и рекомендаций. И наконец – тоненький лучик надежды, звонок от Степана Аркадьевича Орловского, владельца галереи на Пречистенке, которому Милана умудрилась меня сосватать. «Старинное кресло… карельская береза… подъезжайте завтра, посмотрим…»

Завтра наступило. Сердце сжималось от смеси панического страха и отчаянной, почти болезненной надежды. Это мой шанс. Возможно, единственный. Шанс доказать – не Глебу, нет, ему я уже ничего доказывать не хотела, – а себе, что я чего-то стою сама по себе. Что мои руки, мой опыт, моя страсть к старинным вещам – это не просто «милое хобби», как презрительно называл это муж, а профессия, которая может меня прокормить. Хотя бы прокормить. О большем я пока и не мечтала.

Я лежала на диване, тело ломило от неудобной позы и пережитого стресса. За окном серело небо, обещая еще один типично московский майский день – прохладный, пасмурный, с угрозой дождя. Вставать не хотелось. Хотелось снова зарыться под одеяло, спрятаться от этого нового, враждебного мира, в который меня так безжалостно вышвырнули. Но вчерашняя холодная ярость, родившаяся из пепла унижения, не утихла. Она тлела внутри ровным, злым огоньком, заставляя двигаться.

Полины не было. Она, вечный трудоголик, наверняка умчалась на работу еще затемно, оставив на кухонном столе очередную записку своим четким, юридически выверенным почерком: «Лалка, удачи сегодня у Орловского! Помни, ты лучшая! Завтрак в холодильнике, кофе в термосе. Целую, твоя П.»

Я заставила себя выпить кофе, почти не чувствуя вкуса. Потом села за ноутбук Полины. Портфолио. Боже, какое портфолио? Все мои фотографии, все наработки остались на моем личном компьютере, там, в той прошлой жизни, за захлопнувшейся дверью пентхауса.

Единственное, что пришло в голову вчера вечером, когда мы с Полиной лихорадочно пытались собрать хоть что-то, – это мои старые, полузабытые аккаунты в соцсетях. Заброшенный блог на LiveJournal, который я вела еще в студенчестве, выкладывая туда первые неумелые попытки реставрации. Старый альбом ВКонтакте с фотографиями «для друзей», где мелькали мои работы, снятые наспех, на телефон, при плохом освещении, часто вперемешку с котиками и цветочками.

Я открыла эти пыльные архивы своей прежней, наивной жизни. Вот оно – кресло «до» и «после», разница видна, но качество снимка ужасное, все в тенях, цвет искажен. Вот фрагмент инкрустации на старинной шкатулке – красивая работа, тонкая, но на фото блики, пылинки, и общий вид изделия непонятен.

Вот я сама, улыбающаяся, стою в своей маленькой мастерской (Глеб тогда еще разрешал мне занимать угол в одной из комнат), на заднем плане – полуразобранный комод, какие-то баночки с лаком…

Любительщина. Стыдная, жалкая любительщина. Как я могу показать это Орловскому, владельцу респектабельной галереи? Он же просто рассмеется мне в лицо.

Руки опустились. Отчаяние снова подступило к горлу. Может, не ехать? Сказать, что заболела? Сказать, что передумала? Но тогда что? Снова рассылать резюме без ответа? Жить на деньги Полины? Нет. Это не выход. Нужно идти. Даже с этим убогим подобием портфолио. Нужно хотя бы попытаться.

Я скопировала несколько самых приличных, на мой взгляд, фотографий на флешку. Потом начала мучительно выбирать одежду.

Что надеть, чтобы выглядеть профессионально, но при этом не жалко? Вещи Полины – стильные, деловые, но они сидели на мне чуть мешковато, кричали о том, что они чужие.

Моей собственной одежды у меня не было – только то унизительное кружевное белье, которое сейчас вялым комком лежало где-то в корзине для грязного белья в ванной Полины, да мужская куртка таксиста, все еще висевшая на вешалке в прихожей.

Мысль о куртке и о ее владельце вызвала мимолетную волну тепла. Его спокойные глаза, его молчаливое сочувствие, его неожиданная доброта той страшной ночью. Кто он? Почему помог? Эти вопросы так и остались без ответа, но само воспоминание о нем придало немного сил. Не все в этом мире – Глебы. Есть и другие люди.

Я остановила свой выбор на строгих темно-синих брюках и белой блузке Полины. Да, немного не по размеру, но строго, почти официально. Волосы собрала в низкий хвост. Минимум косметики – только чтобы скрыть синяки под глазами и придать лицу хоть какой-то цвет.

В зеркале отразилась бледная, серьезная женщина с испуганными, но решительными глазами. Не реставратор с именем, но и не заплаканная раздавленная жертва. Просто человек, которому очень нужна эта работа.

До Пречистенки я добиралась на метро, экономя каждый рубль из Полининых денег.

Галерея Степана Аркадьевича Орловского располагалась в тихом переулке, за скромной дверью без кричащей вывески. Внутри царила атмосфера респектабельной тишины, прерываемой лишь скрипом старинных половиц.

Пахло воском, полированным деревом и пылью веков. Стены были увешаны картинами в тяжелых рамах, в витринах тускло поблескивало старинное серебро, фарфор, стекло. Мебель – темная, массивная, явно с историей. Здесь не было показной роскоши пентхауса Глеба, но чувствовалось подлинное богатство – богатство времени, искусства, традиций.