Измена: За Порог В Одном Белье

Глава 5 (от лица Глеба Воронцова)

Холодное, почти стерильное солнце поздней весны заливало кабинет сквозь панорамное стекло от пола до потолка. Москва расстилалась внизу – серо-стальная, прошитая нитями дорог, увенчанная иглами Сити, которые отсюда, с высоты семидесятого этажа башни «Империя», казались почти игрушечными. Мой город. Город, который я подчинял, покупал. Город, где каждый камень, казалось, знал свое место и своего хозяина.

Я стоял у окна, спиной к огромному столу из черного мореного дуба, на котором царил идеальный, почти хирургический порядок. Бокал с янтарным односолодовым виски приятно холодил ладонь. Вкус – сложный, дымный, с нотками торфа и вереска – был единственным удовольствием, которое я позволял себе в рабочее время. Он помогал приглушить глухое, сосущее раздражение, которое тлело где-то под ребрами с самого утра.

Лала. Евлалия. Даже имя ее звучало как насмешка – мягкое, старомодное, совершенно не соответствующее той холодной, упрямой искорке, что я видел в ее глазах в ту последнюю ночь. Перед тем, как вышвырнуть ее вон.

Впрочем, искорка эта была лишь предсмертным всполохом. Я был уверен, что урок усвоен. Что она сидит сейчас у своей подружки-юристки, заливаясь слезами, проклиная меня и одновременно жалея себя, беспомощная, раздавленная, осознавшая наконец, кто она такая без меня. Никто. Пустое место. Красивая обертка, из которой вынули дорогое содержимое – мое имя, мои деньги, мою защиту.

Но утренний доклад Семенова, начальника моей службы безопасности, внес диссонанс в эту привычную картину мира. Лала не просто плачет. Она действует. Адвокат. И не какой-нибудь заштатный клерк, а сам Максим Игнатьевич. Старый лис, акула бракоразводных процессов, человек с репутацией бульдога, который вгрызается в глотку противника и не разжимает челюстей, пока не получит свое. Откуда у нее деньги на него? Неужели подружка Полина оплатила?

Или… нет, это исключено. Все ее счета, до последней копейки, были надежно заморожены моим звонком в банк еще позавчера утром. Ни одна мышь не проскочит. Значит, Игнатьевич взялся за дело на перспективу? Рассчитывает откусить кусок от моего состояния при разделе?

Наивные.

Я отпил виски. Лед тихо звякнул о хрусталь.

Дерзость. Какая неслыханная дерзость с ее стороны. После всего, что я для нее сделал. Вытащил из ее провинциальной пыли, отмыл, одел, вывел в свет. Сделал из серой мышки почти леди. Дал ей жизнь, о которой она и мечтать не смела. А она… она посмела поднять голову. Посмела усомниться во мне, устроить истерику из-за какой-то дешевой сережки, а теперь еще и нанять адвоката? Пытаться что-то отсудить у меня? У меня?!

Раздражение снова поднялось волной, смешиваясь с холодным, расчетливым гневом.

Она не понимает. Она совершенно не понимает, с кем связалась.

Она думает, это игра? Что можно вот так просто уйти, хлопнув дверью (вернее, будучи выставленной за дверь), а потом предъявлять какие-то права? Права есть только у сильного. У того, кто платит. У того, кто держит в руках все нити. А она – всего лишь марионетка, которая возомнила себя кукловодом.

Нужно было ее немного встряхнуть. Напомнить о реальности. О том, кто здесь устанавливает правила. Мои мысли текли привычно, холодно, просчитывая ходы.

Усилить давление. Перекрыть последние лазейки. Заставить почувствовать настоящий холод, настоящую безысходность. Чтобы поняла. Чтобы приползла.

В этот момент на столе тихо пискнул селектор. Голос секретарши – молодой, чуть заискивающий – прозвучал в динамике:

– Глеб Сергеевич, простите, что беспокою. Вам звонок от господина Орловского, галерея антиквариата на Пречистенке. Соединять?

Орловский? Я нахмурился. Степан Аркадьевич. Пыльный антиквар, сноб, вращающийся в кругах старой московской интеллигенции. Мы пересекались пару раз на каких-то скучных благотворительных аукционах, куда меня затаскивала Изольда. Зачем я ему понадобился? Неужели решил предложить очередную «уникальную» картину для моей коллекции? Или денег взаймы попросить? Эти ценители прекрасного вечно сидят без гроша.

– Соединяй, Леночка, – бросил я в селектор, делая еще глоток виски.

– Глеб Сергеевич? Добрый день. Орловский беспокоит. Простите за вторжение… Неловко вас отвлекать по такому, в общем-то, пустяковому вопросу…

Голос антиквара был вежливым до подобострастия, но в нем слышались нотки растерянности.

– Говорите по существу, Степан Аркадьевич, – прервал я его, не терпящий пустой болтовни.

– Да-да, конечно… Дело в том, Глеб Сергеевич… ко мне вчера обратилась одна молодая дама… реставратор. По рекомендации, от Миланы Арсеньевой, фотографа, может, знаете такую? Так вот, эта дама… Евлалия Андреевна… фамилия… Романова, кажется… но я засомневался и чуть позже узнал, что она бывшая Воронцова… или не бывшая... в общем, хотел прояснить ситуацию...

Я замер, бокал застыл на полпути ко рту. Романова. Евлалия Андреевна. Бывшая Воронцова. Значит, не просто ищет работу. Уже нашла? У этого? Невероятно. Скорость, с которой она пыталась барахтаться, начинала вызывать не только презрение, но и легкое, почти незаметное удивление.

– И что же эта дама? – спросил я как можно ровнее, скрывая свое истинное отношение за маской холодного любопытства.

– Я… я дал ей небольшой заказ, Глеб Сергеевич, – Орловский явно нервничал, видимо, уже жалея о своем звонке. – Старинное кресло, карельская береза… Она произвела впечатление знающего специалиста, говорила очень толково… И Милана так ее хвалила… Но потом я подумал… все-таки фамилия… связи… Может, я поступил неосмотрительно? Не хотел бы я ненароком… э-э… доставить вам какие-то неудобства, Глеб Сергеевич… Вы ведь человек занятой, влиятельный… А тут…

Я слушал его сбивчивый лепет, и губы мои кривились в злой, презрительной усмешке. Вот оно. Мир тесен. А мир больших денег и связей – еще теснее. Орловский, видимо, по своим каналам быстро выяснил, кто такая «бывшая Воронцова», и теперь трусливо пытался подстелить соломки, опасаясь моего гнева. Как предсказуемо. Как скучно.