Измена: Жена олигарха

Глава 2

Не помню, как оказалась на лестнице. Кажется, я просто встала и пошла, оставив его самого с его томным голосом и его «зайкой». Ноги несли меня сами, абсолютно онемевшие, ватные. В ушах все еще стоял тот мерзкий, ласковый тон, который резал слух острее, чем визг стекла.

Я не плакала. Во мне все застыло, превратилось в один сплошной, холодный, болезненный ком где-то в районе солнечного сплетения. Я прошла по длинному, устланному дорогим ковром коридору, не видя ничего перед собой. Двери, картины, зеркала — все расплывалось в одно цветное пятно.

Толкнула дверь в детскую. Здесь пахло по-другому. Теплым молоком, детской присыпкой и нежностью. Воздух был тихим, спокойным, и он обжег мне легкие после ледяной атмосферы столовой.

Няня, Мария, сидела в кресле и тихо читала книжку. Мой сын, мой маленький Антошка, сидел в своей кроватке, окруженный мягкими бортиками, и увлеченно перебирал яркие погремушки. Он был таким чистым. Таким невинным. Таким далеким от всей той грязи, лжи и подлости, что кипела внизу.

Увидев меня, Мария подняла глаза и сразу же все поняла. Наверное, у меня было такое лицо, с которого считывалось абсолютно все. Она что-то тихо сказала, что-то вроде «я потом вернусь», и бесшумно выскользнула из комнаты, оставив нас одних.

И вот тут меня накрыло. Стена, которую я пыталась держать все это время, рухнула в одно мгновение. Слезы хлынули ручьем, горячие, соленые, неконтролируемые. Я не пыталась их сдержать. Я просто стояла посреди этой светлой, солнечной комнаты и плакала. Плакала от унижения, от боли, от осознания собственной глупости. Как я могла быть такой слепой? Как я могла так долго верить в его сказки?

Подошла к кроватке и опустилась на колени на мягкий ковер, обхватив прутья руками. Мое тело тряслось от рыданий. Я была разбита. Совершенно, абсолютно разбита.

Антошка перестал играть. Он выронил погремушку, и та с глухим стуком упала на матрас. Его большие, синие, как у отца, глаза широко раскрылись от удивления. Он смотрел на меня, на свою рыдающую мать, и на его личике отразилось беспокойство. Он не понимал, что происходит, но он чувствовал мою боль. Дети ведь все чувствуют.

Он потянулся ко мне своими маленькими, пухленькими ручками. Протянул их через прутья кроватки, желая дотронуться, утешить. Его брови поднялись домиком, губы задрожали — он вот-вот готов был расплакаться сам, заражаясь моим горем.

И тогда он открыл рот. И произнес. Четко, ясно, без единой запинки.

— Ма-ма.

Время остановилось.

Слезы мгновенно высохли на моих щеках. Я замерла, не в силах поверить своим ушам. Он сказал это. Его первое слово. Не «папа», которым его так упорно пытались научить все вокруг. Не «дай» или «ням-ням». А «мама». Он сказал это мне. Смотря прямо на меня своими преданными, чистыми глазами.

Это было как удар током. Но не болезненный. А очищающий. Вся моя боль, вся моя жалость к себе, вся разъедающая душу обида — вдруг куда-то испарились. Их место заняло что-то новое. Острое, горячее, сильное.

Это была ярость.

Чистая, беспримесная, праведная ярость.

Он посмел. Он посмел врать мне прямо в глаза. Посмел унижать меня. Посмел приносить в наш дом свою пошлую, дешевую ложь. Посмел рисковать всем этим. Этим светом. Этим маленьким, беззащитным человечком, который смотрел на меня с такой безграничной любовью и доверием.

Мой сын. Мое дитя. Он ничего не понимал в предательстве, в изменах, в «зайках». Его мир состоял из любви. И он только что подарил мне ее всю, в одном-единственном слове.

Я распахнула дверцу кроватки и залезла внутрь, не обращая внимания на нелепость ситуации. Я прижала его к себе, к своему еще мокрому от слез лицу. Он растроенно уткнулся своим мягким, теплым лбом мне в шею и что-то лопотал, уже успокоившись.

Обняла его крепче. Сильнее. Чувствовал, как бьется его маленькое, частое сердечко. Оно билось в унисон с моим, которое теперь выстукивало не печаль, а новый, яростный ритм.

Он отнял у меня очень многое. Мою веру. Мое самоуважение. Мои иллюзии. Он пытался отнять у меня даже право на правду, на свои эмоции, заставляя меня сомневаться в самой себе.

Но есть одна вещь. Одна-единственная, самая главная вещь в моей жизни.

Я наклонилась к его маленькому уху, еще покрытому мягким пушком, и прошептала так тихо, что услышать это мог только он и Бог.

— Он ничего не отнимет у тебя. Ничего. Я не позволю. Клянусь.

И в этот момент я поняла, что это была не слеза отчаяния, скатившаяся по моей щеке и упавшая ему на макушку. Это была первая слеза гнева. И она была горькой, как яд, и обжигающей, как сталь.

Так сидела на полу в детской, еще долго после того, как Антошка уснул, прижав к себе его плюшевого зайца. Тот самый, с пришитыми глазами-пуговицами. В ушах звенела тишина, прерываемая лишь ровным дыханием сына. Клятва, данная ему, жгла мне губы. Она была живой, настоящей, в отличие от всего, что окружало меня в этих стенах.

Но одной ярости было мало. Гнев — плохой советчик. Он ослепляет и заставляет совершать глупости. А я не могла себе этого позволить. Теперь — не могла тем более. Я должна была быть умной. Холодной. Расчетливой. Как он.

Мне нужно было действовать. Но как? Рыться в его телефоне? Он никогда не выпускал его из рук. Проверить компьютер? Он был под паролем, а кричать «эй, Сири, открой мне все тайны моего мужа-изменника» было как-то не солидно.

В голове стучало: «Ищи. Действуй. Сделай что-нибудь». Сидеть сложа руки, просто принимая на себя удары, больше не вариант. Ярость медленно превращалась в холодную, цепкую решимость.

И тогда мне в голову пришла идея. Глупая, почти отчаянная. Кабинет. Его святая святых. Место, куда мне доступ был обычно закрыт под предлогом «не беспокоить меня, там важные документы». Раньше я это правило соблюдала. А сейчас... Сейчас меня словно подменили.

Поднялась с пола, отряхнула штаны. Поход в кабинет нужно было обставить легально. Я вышла в холл и нашла взглядом Селину.