Измена: Жена олигарха

Глава 9

Прошло несколько часов после того злополучного завтрака. Часы в гостиной, огромные, напольные, с маятником, отсчитывали секунды с громким, назойливым тиканьем, которое, казалось, вторило учащенному ритму моего сердца. Я сидела в кресле, уставившись в огромное окно, но не видя ничего, кроме смутного отражения собственного бледного, напряженного лица. Что он сейчас делает? Звонит своему юристу? Кричит на подчиненных, заставляя их искать источник утечки? Пишет многостраничную объяснительную для старика-председателя, унижаясь и оправдываясь?

Тишину, давящую и звенящую, словно перед грозой, разорвал резкий, требовательный звонок домового телефона. Это был внутренний звонок. Не с мобильного, не с городского — именно с внутреннего аппарата, который звонил так редко, что его звук всегда означал нечто важное. Исходил он из одной комнаты — его кабинета. Сердце екнуло, упав куда-то в ботинки. Я медленно, будто на эшафот, подняла тяжелую фарфоровую трубку.

— Анна, — его голос в динамике был ровным, плоским, абсолютно лишенным каких-либо эмоций. Ни ярости, ни раздражения, ни даже привычной холодности. Просто констатация факта. — Ко мне. В кабинет. Сейчас.

Он не ждал ответа, не спросил, свободна ли я. Он просто отдал приказ и положил трубку. Короткие гудки зашипели в моем ухе, звуча насмешкой. Я сделала глубокий, но неглубокий вдох, который совсем не помог унять дрожь в коленях, встала и пошла навстречу своей судьбе. Каждая ступенька широкой мраморной лестницы казалась выше и неудобнее обычного. Дверь в кабинет была приоткрыта, как пасть какого-то зверя. Я вошла.

Он сидел за своим массивным столом, сделанным из темного, почти черного дерева, откинувшись в своем кожаном кресле. На экране его компьютера был открыт какой-то официальный документ с гербовой печатью. Он не выглядел разгневанным или взбешенным. Он выглядел... уставшим. И сосредоточенным. Как шахматист, который только что потерял пешку и теперь обдумывает сложный, многоходовый ответный ход, чтобы сохранить короля.

— Садись, — указал он коротким взглядом на кресло напротив, не утруждая себя жестом.

Я послушно села, сложив руки на коленях, стараясь дышать ровно и не отводить взгляд. Бегство было бы признанием вины.

— Совет директоров получил сегодня утром любопытное анонимное письмо, — начал он без всяких предисловий, глядя на меня поверх сложенных домиком пальцев. Его ногти были идеально подстрижены. — Какие-то «доброжелатели», скрывающиеся за ширмой одноразовой почты, выразили свою глубокую озабоченность по поводу условий контракта одной из наших младших сотрудниц. Некой Мироновой.

Он сделал небольшую, намеренную паузу, давая мне прочувствовать весь вес и значимость этого имени, произнесенного вслух в этих стенах.

— Конечно же, это полный бред, высосанный из пальца, — продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном. — Но, как ты, надеюсь, понимаешь, подобные вещи, даже абсолютно беспочвенные, бросают тень на репутацию компании. И, что более важно, на мою личную репутацию как руководителя. Оставлять это без немедленного и жесткого ответа — значит проявлять слабость.

Он потянулся к компьютерной мышке, и его пальцы легли на нее с привычной уверенностью. Он щелкнул один раз. С дорогого лазерного принтера, стоявшего на соседнем столике, послышался ровный, деловой шелест, и из выходного лотка медленно выполз один-единственный лист бумаги.

— Поэтому я только что подписал и отправил в отдел кадров приказ об ее увольнении, — он произнес это спокойно, почти буднично, как будто сообщал о погоде или о времени встречи. — Формально — за профессиональную непригодность и систематическое нарушение трудовой дисциплины. Этого достаточно, чтобы закрыть любые вопросы совета.

Он взял этот еще теплый от принтера листок, глядя на него с видом человека, подписывающего счет в ресторане, и протянул его через стол мне. Я машинально, почти на автомате, взяла его. Официальный бланк компании с логотипом. Приказ за номером таким-то. Датирован сегодняшним числом. Сухой, казенный, безличный язык. И имя — Алиса Сергеевна Миронова — в строке «Сотрудник». Жирная черная пометка рядом: «Уволен». И его размашистая, уверенная подпись внизу.

Я смотрела на эту бумагу, и у меня в груди все перевернулось. Он сделал это. Так легко. Так просто. Без тени сомнения или сожаления. Он выбросил ее. Как использованную салфетку. Как пустую обертку. Чтобы закрыть вопрос, чтобы показать старикам из совета директоров, что он «воспринял критику» и «принял беспрецедентные меры». Он принес ее в жертву. Без единого колебания. Пешка была разменяна.

— Пешка жертвуется ради короля, — тихо, почти задумчиво произнес он, словно читая мои самые потаенные мысли. Его взгляд, тяжелый и проницающий, как рентген, буравил меня. — Это азбучная истина. Основа любой победной стратегии. Даже, как я начинаю понимать, твоей.

Он откинулся в кресле, отодвинувшись от стола, и в его глазах вдруг вспыхнуло нечто новое, незнакомое. Не гнев. Не обида. Даже не ненависть. Холодное, почти профессиональное, клиническое любопытство. Как у ученого, обнаружившего новый, необычный штамм вируса.

— Ты выиграла этот раунд, — признал он, и в его голосе впервые зазвучали какие-то оттенки, но это были оттенки не уважения, а скорее удивленного анализа. — Честно говоря, я не ожидал от тебя такого... хода. Анонимка прямиком в совет директоров... Это по-своему изящно. Грязно, конечно, чертовски грязно, но изящно. Расчетливо.

Он помолчал, давая своим словам повиснуть в тяжелом, пропитанном запахом дорогой кожи и старого дерева воздухе кабинета.

— Но запомни одно, Анна, и запомни хорошенько, — он наклонился вперед через стол, уперся локтями в столешницу, и его глаза стали узкими, колючими, как щели. — Я не играю с шулерами. Я не играю в поддавки. Я не играю в принципе.

Его голос упал до низкого, опасного шепота, который был страшнее любого крика. Каждое слово было отточенным лезвием.

— Я их ломаю. Бесповоротно. И без сожалений.