Измена: Жена олигарха

Глава 13

Тишина следующего утра была обманчивой. Она была густой, натянутой, как струна перед разрывом. Я лежала в постели, уставившись в потолок, и ждала. Ждала первого звонка, первого звука, который возвестит о начале бури. Я не сомневалась, что буря придет. Я ее тщательно спланировала и запустила своими руками.

Первым зазвонил не телефон, а планшет, лежавший на тумбочке. Уведомления из новостных агрегаторов и соцсетей посыпались одно за другим, как конфетти из дырявой хлопушки. Я взяла его дрожащими руками.

И вот они. Заголовки. Такие сочные, такие предсказуемые, что аж тошнило.

**«Слезы в музее: олигарх Соколов устроил сцену ревности жене на благотворительном балу»**
**«Кто такая Алиса М.: новая жертва любвеобильного миллиардера?»**
**«Золотая клетка дала трещину: жена бизнес-магната Соколова закатила публичный скандал»**

К каждому заголовку прилагались фотографии. Мое заплаканное, искаженное «горем» лицо. Его багровое, перекошенное яростью. Шокированная толпа. И самое главное — крупным планом его рука, впившаяся в мой локоть. Снимок был сделан так искусно, что выглядел как кадр из триллера о домашнем насилии.

Я пролистывала их, и по телу бежали мурашки. Стыд? Нет. Ликование? Тоже нет. Какое-то странное, леденящее чувство выполненного долга. Я сделала это. Я превратила свою боль в оружие и выстрелила им на весь мир.

И мир с жадностью подхватил это. Комментарии, репосты, обсуждения. Мое имя, его имя, имя Алисы — везде. Из сплетен кулуаров это превратилось в публичный, общенациональный позор.

Раздался первый звонок. Не на мой телефон, а на его, из кабинета. Я притихла, затаив дыхание, стараясь расслышать сквозь закрытые двери. Голос Дмитрия, сначала спокойный, деловой, потом все более раздраженный, отрывистый.

— Да, Иван Петрович, спасибо за звонок... Нет, нет, все в порядке, просто небольшое недоразумение... Жена немного нервничает, вы же понимаете... Да, конечно, разберемся...

Он не успел положить трубку, как зазвонил другой телефон. Потом еще один. Он пытался отшучиваться, говорить об «истерике» жены, о «женских нервах», но с каждым звонком его голос становился все жестче, все злее. Он терял контроль. Его идеально отлаженный механизм репутации давал сбой.

Я вышла из спальни, делая вид, что иду на кухню за водой. Проходя мимо его кабинета, я увидела его через полуоткрытую дверь. Он стоял у окна, спиной к комнате, с телефоном у уха, и его плечи были напряжены до предела.

— Нет, Аркадий, это не так... Слушай, это провокация... Да, я знаю, что на фото... Черт возьми, она вырвалась, я просто пытался ее успокоить!

Его голос сорвался на крик. Он понял, что оправдания не работают. Фотография была слишком красноречива. Его слова тонули в море сплетен и домыслов, которые я же и запустила.

И тогда зазвонил его секретный, прямой телефон — тот самый, что соединял его с председателем совета директоров. Дмитрий вздрогнул, посмотрел на экран и замер. Его лицо стало маскоподобным. Он принял вызов.

— Да, Иван Степанович... — его голос вдруг стал очень тихим и очень усталым. Он слушал минуту, две, не перебивая. Я видела, как сжимаются его кулаки. — Понимаю... Конечно... Да, я уже в пути. Через двадцать минут буду.

Он бросил телефон на стол так, что тот отскочил и упал на пол. Он не стал его поднимать. Он просто стоял несколько секунд, тяжело дыша, уставившись в стену. Потом резко развернулся и вышел из кабинета. Наши взгляды встретились в коридоре.

В его глазах не было ни ярости, ни ненависти. Была пустота. И холодная, безраздельная уверенность в том, что я перешла черту, из которой нет возврата.

— Довольна? — спросил он хрипло. — Совет директоров назначает внеочередное заседание. По вопросу «репутационных рисков». — Он произнес эти слова с таким презрением, что они прозвучали как приговор. — Теперь ты не просто моя проблема. Теперь ты проблема всей корпорации. С тобой будут разбираться соответствующим образом.

Он прошел мимо меня, не дожидаясь ответа, и направился к выходу, чтобы ехать на свое собственное судилище. А я осталась стоять в коридоре, слушая, как захлопывается входная дверь, и понимая, что только что собственными руками подписала себе новый, куда более страшный приговор.

***

Вернулся он гораздо позже. Я уже слышала, как зашумел лимузин у подъезда, как хлопнула дверь, как его тяжелые, отчеканенные шаги замерли внизу, в холле, на несколько минут. Он говорил с кем-то по телефону. Голос его был низким, ровным, безжизненным. Это было страшнее любой ярости.

Потом шаги послышались на лестнице. Медленные, тяжелые, неумолимые. Они не свернули в его кабинет. Они направлялись прямо ко мне. К моей спальне.

Сердце упало куда-то в пятки и замерло там. Я сидела на краю кровати, сжимая в руках скрючившиеся от напряжения пальцы, и смотрела на дверь. Я знала, что он придет. Но знать и чувствовать — это разные вещи.

Дверь не постучали. Ее просто резко распахнули. Она ударилась о стопор с глухим стуком, от которого я вздрогнула. В проеме стоял он. Не снимая пальто. Его лицо было серым, уставшим, но глаза... глаза горели холодным, абсолютно безумным огнем. В них не было ни капли человеческого.

Он вошел и закрыл за собой дверь. Не запер ее. Просто закрыл. Звук щелчка был тихим и окончательным.

Он не кричал. Он не бросался на меня. Он просто стоял и смотрел. И этот взгляд был страшнее любого крика.

— Ты, — начал он, и его голос был тихим, сиплым, будто пропущенным через груду битого стекла, — зашла слишком далеко.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Он приближался медленно, как хищник, уверенный в своей жертве.

— Ты думала, это хитро? Умно? — он покачал головой, и на его губах появилась кривая, нехорошая улыбка. — Ты играешь с огнем, Анна. И ты не представляешь, как быстро и как дотла сгоришь в нем сама.

Он был уже совсем близко. Я чувствовала запах его одеколона, смешанный с запахом холодного уличного воздуха. И чего-то еще... металлического, опасного.