Измена: Жена олигарха

Глава 23

Позже мне позвонили и сообщили неприятное известие. Мир сузился до размеров экрана телефона, до хриплого, истеричного голоса в трубке. Все эти игры в бизнес, вся наша сложная, паутина лжи и манипуляций — все это мгновенно испарилось, превратилось в ничто. Остался только этот голос, который впивался в мозг ледяными иглами.

— Госпожа Соколова! Анна Викторовна! Его увезли! — почти кричала няня. — Подъехала черная машина! Большая! Мужик выскочил, схватил Максима и — в машину! Я за ним, кричу, а он меня оттолкнул! Уехали! Я только цифры запомнила... кажется, три семерки... или две... Ой, господи, простите меня!

Ее голос перешел в невнятное рыдание. У меня в ушах стоял оглушительный гул. Ноги стали ватными, и я едва не уронила телефон. Комната поплыла перед глазами.

— Какая машина? — выдавила я, и мой собственный голос показался мне чужим, далеким. — Запомнила марку? Хотя бы цвет!

— Темная! Большая, как у всех бандитов! — всхлипывала няня. — Номер... я только часть... К-777... кажется, К-777... Ой, не знаю! Мимо прохожие были, они видели!

Но я уже не слышала ее. Бросила трубку, даже не отключив, и побежала. Куда? Не знаю. Просто бежала по коридору, натыкаясь на стены, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Максим. Мой мальчик. Мой смех, мои единственные солнечные лучики в этом аду. Его увели. Увели в черной машине.

Ворвалась в кабинет к Дмитрию, даже не постучав. Он сидел за столом, разговаривал по телефону, что-то деловое, спокойное. Увидев мое лицо, он резко замолчал.

— Что? Что случилось?

Я пыталась говорить, но из горла вырывались только хрипы. Схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Максим... — смогла выдохнуть я наконец. — Его... увели. С площадки. Черная машина.

Я видела, как его лицо побелело. Как исчезло все — и усталость, и холодная расчетливость, и маска бизнесмена. Остался только голый, животный ужас. Он вскочил, телефон выпал у него из рук и со звонком ударился о паркет.

— Кто? Кто?! — его голос сорвался на крик. Он схватил меня за плечи, тряся, словно пытаясь вытряхнуть ответ. — Что за машина? Номер?

— Няня... она запомнила только часть... К-777... — я задыхалась, слезы текли по лицу сами собой, я даже не чувствовала их.

В этот момент в дверях кабинета появился Алексей. Он смотрел на нас с наигранным, преувеличенным удивлением.

— Что тут происходит? Вы кричите на весь дом.

— Максима похитили! — проревел Дмитрий, отпуская меня и шагая к брату. — С детской площадки! Ты ничего не видел? Не слышал?

Лицо Алексея изобразило шок. Искусный, почти голливудский шок. Он отшатнулся, поднес руку ко рту.

— Боже правый! Нет! Это ужасно! Кто мог? Может, требование выкупа? Надо срочно звонить в полицию!

Он говорил правильные слова. Делал правильные движения. Но я смотрела на него. Смотрела внимательно, сквозь пелену собственных слез и паники.

И увидела. На долю секунды. Мимолетную, быструю, как вспышка, тень в его глазах. Не шока. Не страха. Не беспокойства.

Удовлетворения.

Тонкую, едва уловимую ухмылочку, которую он тут же подавил, нахмурив брови и приняв озабоченный вид. Но я ее поймала. Поймала этот взгляд человека, который видит, что все идет по плану. Его плану.

Он знал. Он был в курсе. Может, не отдавал приказ лично, но он знал, что это произойдет. И он радовался. Потому что это ломало нас. Окончательно и бесповоротно.

Дмитрий, не замечая ничего, уже хватался за телефон, чтобы звонить своему начальнику безопасности, кричал что-то о прослушке всех каналов, о блокпостах.

А я стояла, обняв себя руками, и смотрела на Алексея. А он, поймав мой взгляд, на мгновение перестал изображать панику. И его глаза встретились с моими. И в них не было ни капли раскаяния. Только холодное, торжествующее презрение. Мол, ваша игра окончена. Теперь вы у меня в руках.

И в тот момент моя паника, мой ужас, моя беспомощность — все это куда-то ушло. Их место заняла ярость. Холодная, тихая, всепоглощающая ярость.

Они посмели тронуть моего ребенка. Они посмели использовать его в своих грязных играх.

И теперь игра действительно изменилась. Для меня она перестала быть игрой.

Тот день разделил жизнь на «до» и «после». Словно кто-то взял наш привычный, ненавистный, но хоть какой-то предсказуемый мир и разбил его вдребезги об пол. Первые минуты были самыми страшными. Время расплывалось, как акварель в воде, превращаясь в один сплошной, оглушающий вопль паники где-то внутри.

Не помню, как мы оказались в гостиной. Дмитрий метался по комнате, как раненый зверь, одно за другим выдавая в телефон резкие, отрывистые команды. Его голос, обычно такой уверенный и холодный, теперь срывался на хрип, в нем слышалась беспомощная ярость.

— Всех поднять! Весь отдел! Я не понимаю, «не могу»! Я плачу им не за «не могу»! — он в ярости швырнул один телефон, который тут же подал ему другой из числа охраны. — Подключи всех. Всех, кого знаешь. Из прошлого. Из тех времен. Да, тех! Деньги не проблема! Проблема — если через час у меня не будет хоть какой-то зацепки!

Я сидела на краю дивана, сжимая в руках телефон няни, как единственную ниточку к реальности. Я не плакала. Слезы просто текли по лицу сами по себе, беззвучно, оставляя соленые дорожки на щеках. Внутри все было пусто и громко одновременно. Я видела его игрушки, разбросанные в углу. Его маленькие носочки на сушилке. И этот прострел боли был настолько физическим, что я согнулась пополам, зажимая живот.

И вдруг я почувствовала его руку на своем плече. Тяжелую, горячую. Я вздрогнула. Он не прикасался ко мне по-человечески месяцы. А сейчас он стоял передо мной, и его лицо было искажено такой же болью, как и мое.

— Анна, — его голос был хриплым, надломленным. — Слушай меня. Мы найдем его. Я найду его. Я использую все. Все связи, все долги, все грехи. Я продам душу, но я верну его. Обещаю.

Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни капли лжи. Не было того Дмитрия-олигарха, Дмитрия-тирана. Был просто отец. Напуганный, отчаявшийся, готовый на все. И в этот момент все наши ссоры, вся ненависть, вся грязь — все это испарилось. Остались только мы двое и эта общая, всепоглощающая боль, которая связала нас крепче любого договора.

Он не отпускал мое плечо, и его пальцы слегка дрожали. Мы сидели так, словно боялись, что если прервем этот контакт, то рассыплемся в прах. Он отдавал приказы, не отпуская меня, а я слушала, кивая, впитывая его ярость как свое собственное топливо. Его теневое прошлое, его «друзья» из 90-х, его не всегда легальные связи — все то, что я всегда ненавидела и боялась, теперь стало нашей единственной надеждой.

Прошло три часа. Три самых долгих часа в жизни. В доме сновали люди из его службы безопасности, лица у всех были напряженные, телефоны не умолкали ни на секунду. Алексей куда-то испарился, благоразумно не попадаясь на глаза.

И вот тишину разорвал звук SMS на его личном телефоне. Том самом, который знали единицы.

Он резко схватил аппарат, я увидела, как его лицо побелело еще больше. Он прочитал сообщение, и по его лицу пробежала судорога. Он медленно, будто в замедленной съемке, поднял на меня взгляд и протянул телефон.

На экране горели слова с неизвестного номера:

«Мальчик в безопасности. Хочешь вернуть его — откажись от всех активов в пользу Алексея. Сегодня. Один неверное решение — и ты его больше не увидишь.»

Воздух вылетел из моих легких. Все. Стало. Ясно. Это не требование выкупа. Это не месть конкурентов. Это был он. Его кровь. Его плоть. Его брат.

Дмитрий смотрел на меня, и в его глазах бушевала буря. Ярость, предательство, боль и какое-то животное желание все крушить.

— Алексей, — прошипел он так тихо, что я едва расслышала. Это было даже не имя. Это был звук, полный ненависти и презрения.

И в тот момент наш временный союз, скрепленный горем, переплавился во что-то иное. В нечто монолитное и беспощадное. Мы были больше чем родители. Мы были единым механизмом возмездия.

Он сжал телефон так, что треснуло стекло.

Дмитрий уже не был собой. Он был сломленным, отчаявшимся зверем, загнанным в угол. Все его могущество, вся его холодная расчетливость испарились, оставив после себя лишь дрожащие руки и глаза, полные животного ужаса. Он лихорадочно рылся в ящике стола, вытаскивая папки с документами, готовый подписать что угодно, все, лишь бы вернуть сына.

— Где документы на передачу акций? Где бланки? — его голос срывался на визгливую, почти истеричную ноту. — Я все подпишу. Сейчас же. Все, что он захочет. Пусть только вернет его!

Он нашел то, что искал — толстую папку с заголовком «Перевод активов». Его пальцы, плохо слушавшиеся, попытались расстегнуть кольца.

— Нет.

Я сказала это тихо, но с такой силой, что он замер. Он поднял на меня взгляд, полный недоумения и боли.

— Что? — он прошипел. — Ты не поняла? Они угрожают убить его! Убить, Анна! Я должен это сделать!

Он снова потянулся к папке, но я была быстрее. Я накрыла его руку своей. Его пальцы были ледяными.

— Нет, — повторила я, заставляя свой голос звучать твердо, хотя внутри все сжималось от страха. Я боялась ошибиться. Боялась каждой клеточкой своего тела. Но я должна была это сказать. — Это не Морозов.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Это не его почерк, Дмитрий, — я говорила быстро, вдалбливая в него эту истину. — Морозов — стратег. Он не стал бы так грубо рисковать, похищая ребенка. Это слишком громко, слишком опасно. Это привлекает ненужное внимание. Он действует тоньше. Он бы сломал тебя через биржу, через рейдерский захват, но не через... это.

Увидела, как в его глазах мелькнуло слабое понимание, затмеваемое паникой.

— Тогда кто? — выдавил он.

— Алексей, — выдохнула я. — Это Алексей действует в одиночку. Он отчаянный. Он глупый. Он увидел свой шанс и решил, что может все решить одним ударом. Он думает, что ты сломаешься и отдашь ему все.

Сжала его руку сильнее, заставляя его слушать.

— Но если ты подпишешь, он убьет обоих. И сына, и тебя. Потому что ты — свидетель. Потому что ты никогда не простишь ему этого. Он понимает это. Он не оставит тебя в живых, чтобы ты мог отомстить. И Максим... Максим ему не нужен. Он обуза. Он просто разменная монета, которую после сделки... уничтожат.

Ужас этой мысли, высказанный вслух, заставил содрогнуться даже его. Он отшатнулся, будто я ударила его.

— Нет... — простонал он. — Он не посмеет. Он же...

— Он уже посмел! — перебила я яростно. — Он похитил твоего сына! Твою кровь и плоть! Какие еще доказательства тебе нужны? Он перешел все границы! Он уже не твой брат. Он — враг. И он пойдет до конца.

Дмитрий замер. Дрожь в его руках постепенно утихла. Паника в его глазах медленно уступала место чему-то другому. Холодной, страшной ярости. Осознанию. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась борьба — между отцовским страхом и здравым смыслом, который он забыл в порыве отчаяния.

— Тогда... что нам делать? — спросил он тихо, и в его голосе снова появились нотки того человека, которого я знала — сильного, решительного, пусть и сломленного временно.

Сделала глубокий вдох, собираясь с духом. Я шла ва-банк. Ставила все на одну карту. На наше шаткое, новорожденное доверие.

— Доверься мне, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — В последний раз. Я знаю, где сын.

Он замер, не дыша. Его взгляд впился в меня, пытаясь прочитать на моем лице правду или ложь.

— Как? — только и смог выдохнуть он.

— Я помню, как он хвастался несколько лет назад, — объяснила я быстро. — У него есть «секретное место». Заброшенная дача вашего деда в Лосином острове. Все забыли о ней, но он иногда туда ездил «подумать», как он говорил. Он считал ее своей тайной крепостью. — Я сглотнула ком в горле. — Если он действует один, если ему нужно спрятать кого-то быстро и так, чтобы никто не догадался... он повезет его туда. Я в этом уверена.

Ждала его насмешки. Его неверия. Его крика о том, что я строю догадки, пока жизнь нашего сына висит на волоске.

Но он молчал. Смотрел на меня. И в его глазах я видела не слепую веру, а тяжелый, осознанный выбор. Выбор рискнуть и довериться моей интуиции. Моей памяти. Мне.

Он медленно кивнул. Всего один раз. Решительно.

— Хорошо, — сказал он, и его голос снова обрел стальную твердость. Он отшвырнул папку с документами. Она с грохотом упала на пол, белые листы разлетелись по всему кабинету. — Поехали.