Измена: Жена олигарха

Глава 24

Адреналин был на вкус как медная монета на языке. Горячий, резкий, противный. Я сидела на потрескавшемся кожаном сиденье старой «Лады», которую Дмитрий выкатил из дальнего угла гаража, и кусала губы до крови, лишь бы не выдать внутреннюю дрожь. Машина пахла пылью, бензином и страхом. Нашим общим, липким страхом, который висел в салоне густым туманом.

Дмитрий молча рулил, его пальцы мертвой хваткой впились в руль. Его лицо в свете встречных фар было похоже на каменную маску — непроницаемой, но с бешено бьющимся пульсом на виске. Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь лобовое стекло в подмосковную ночь, на темную ленту дороги, уводящей нас прочь от города, от правил, от всего, что было знакомо и предсказуемо.

Я проваливалась в воспоминания, лихорадочно перебирая обрывки прошлого. Пьяный Алексей на каком-то семейном празднике, хвастающийся своим «убежищем». «У деда, знаешь, такая халупа в Лосином осталась... Все забыли, а я — нет. Я там как король! Никто не найдет, не допросится!» Он тогда смеялся, довольный своей мнимой тайной. Казалось, очередной бред.

Теперь этот бред стал нашей единственной путеводной звездой. Слабой, призрачной, почти безумной надеждой.

— Поворот должен быть вот здесь... — прошептала я, вглядываясь в темноту за окном. — После старого кирпичного завода. Он говорил про заброшенный завод.

Дмитрий молча кивнул и резко свернул на едва заметную грунтовку, ведущую в чащу леса. Машину подбросило на ухабах, ветки хлестали по стеклам, словно пытаясь остановить нас. Мы ехали с выключенными фарами, ориентируясь по слабому свету луны и памяти, которая могла меня подвести.

Каждая минута казалась вечностью. Каждый скрип ветки, каждый шорох за окном заставлял сердце замирать. Мы боялись всего — что опоздали, что ошиблись, что наткнемся на засаду, что найдем... не то, что надеялись.

Я смотрела на сжатые пальцы Дмитрия на руле и понимала, что мы сейчас — одно целое. Два человека, отбросившие все обиды и претензии, спаянные вместе горем и яростью. В этой старой, потрепанной машине не было олигарха и его несчастной жены. Были просто отец и мать, готовые на все ради своего ребенка.

— Дальше пешком, — вдруг сказал Дмитрий, заглушая двигатель. — Свет и шум могут их спугнуть.

Мы вышли в холодную, влажную ночь. Воздух пах хвоей, прелыми листьями и опасностью. Дмитрий достал из бардачка какой-то тяжелый предмет и сунул его за пояс. Я сделала вид, что не заметила. Некоторые вещи лучше не видеть.

Мы двинулись по старой, заросшей тропинке, пробираясь сквозь кусты. Ноги подкашивались, в груди колотилось так, что, казалось, звук разносится на всю округу. Я молилась всем богам, которых знала, чтобы моя память не подвела. Чтобы эта авантюра не оказалась роковой ошибкой.

И вот сквозь чащу деревьев проглянул силуэт. Низкий, покосившийся, с призрачными очертаниями под лунным светом. Заброшенная дача. Та самая.

Мы замерли на краю поляны, прижимаясь к стволам толстых сосен. Дом выглядел мертвым. Окна были заколочены гнилыми досками, крыша просела. Казалось, сюда не ступала нога человека лет двадцать.

Но потом мой взгляд упал на то, что заставило кровь застыть в жилах.

У парадной двери, небрежно припаркованный, словно хозяин уверен в своей полной безнаказанности, стоял автомобиль. Большой, матово-черный внедорожник.

Тот самый.

Тот, который описала няня.

Они были здесь. Мы не опоздали.

Я почувствовала, как рука Дмитрия сжимает мою. Его пальцы были ледяными, но его хватка — железной. Мы смотрели на эту черную, зловещую машину, на этот дом, хранящий нашу самую большую боль и надежду.

Тишина вокруг была оглушительной. Но за ней угадывалось нечто другое. Притаившееся, опасное. Мы нашли логово зверя. Теперь предстояло самое сложное — войти внутрь.

Тишина в доме была густой, тяжелой, как одеяло, пропитанное пылью и страхом. Мы с Дмитрием замерли на пороге, вглядываясь в полумрак. Воздух пах затхлостью, плесенью и чем-то еще... сладковатым, химическим — запахом дешевого алкоголя.

И тогда мы увидели их.

Алексей стоял посреди гостиной, освещенный тусклым лучом фонарика, поставленного на пол. Он был не похож на злодея из триллера. Он был похож на загнанного, испуганного зверя. Его одежда была помятой, волосы всклокочены, а глаза лихорадочно блестели в полутьме. Он не был хладнокровным похитителем. Он был нервным, почти истеричным человеком, совершившим ужасную ошибку и не знавшим, что делать дальше.

На его руках, прижатый к груди, плакал Максим. Тихими, прерывистыми всхлипываниями, которые разрывали мне душу. Он был жив. Жив!

— Отдай его, Алексей, — голос Дмитрия прозвучал низко, почти беззвучно, но в нем была такая концентрация ярости, что по коже побежали мурашки. — Отдай его сейчас, и мы забудем это как страшный сон.

Алексей вздрогнул, услышав его голос, и прижал ребенка еще сильнее. Его лицо исказилось гримасой, в которой смешались страх, ненависть и давняя, ядовитая обида.

— Забудем? — он фыркнул, и его смех прозвучал резко, неестественно. — Ты? Забудешь? Ты никогда ничего не забываешь, Дмитрий! Ты всегда все помнишь! Все мои промахи, все неудачи! Всегда ты был наверху, всегда лучший! А мне? Мне доставались крохи с твоего стола! Подачки, которые ты бросал мне, как псу!

Он говорил, и с каждым словом его голос становился все громче, все истеричнее. Годы зависти и унижения выплескивались наружу, отравляя все вокруг.

— Я твой брат! Твоя кровь! А ты со мной как с прислугой! Как с никем! — он тряс ребенка, не замечая его плача. — А теперь... теперь все изменится. Теперь твой сын — мой билет. Мой билет к богатству, к власти, ко всему, что ты всегда держал при себе! Ты отдашь мне все, Дмитрий! Все! И может тогда я позволю вам жить!

Его слова висели в воздухе, ядовитые и безумные. Это была не хладнокровная сделка. Это была сцена ревности больного человека.

Дмитрий слушал, и я видела, как с каждой секундой его ярость переходит в нечто иное — в холодное, беспощадное презрение. Он сделал шаг вперед. Всего один. Но этот шаг прозвучал громче любого крика.

— Последний раз, Алексей. Отдай. Моего. Сына.

Это было уже не предложение. Это был приказ.

И это сломало Алексея окончательно. Его страх перед братом, его животный ужас, пересилил все. Его рука дрогнула, и он резко, почти машинально, сунул свободную руку за пояс.

В следующее мгновение в его руке блеснул холодный металл.

Он приставил ствол пистолета к виску плачущего Максима.

Время остановилось.

— Шаг назад, — прошипел Алексей, и его голос внезапно стал тихим, звенящим от безумия. — Шаг назад, и он мне не нужен. Я сказал — все! Или ничего! Выбирай, братец!

Мир сузился до маленького, блестящего отверстия ствола у виска моего сына. До белого, испуганного лица Алексея. До застывшей, как изваяние, фигуры Дмитрия.

Один неверный шаг. Одно неверное слово. И все будет кончено.

Время замерло, сжалось в тугую, раскаленную пружину, готовую вот-вот разорваться. Все мое существо кричало, выло от ужаса, требовало броситься вперед, вырвать его, своего мальчика, из рук этого безумца. Но где-то в глубине, в самом холодном и темном уголке разума, теплилась искра понимания. Инстинкт, сильнее материнского. Инстинкт выживания.

Я видела его глаза. Глаза Алексея. В них не было злобы расчетливого убийцы. Там была паника загнанного в угол животного, ослепленного обидой и внезапно осознавшего весь ужас того, что он натворил. Он не хотел убивать. Он боялся. Боялся Дмитрия, боялся последствий, боялся самого себя. И именно этот страх делал его смертельно опасным.

Любой резкий звук, любое движение — и его палец, белый от напряжения, мог дрогнуть на спуске.

Поэтому я не закричала. Не бросилась. Я сделала единственное, что могло сработать.

Я опустилась на колени.

Старый, пыльный пол холодно отдал через тонкую ткань брюк. Я сложила руки перед собой, как в молитве, и подняла на него взгляд. Не взгляд разъяренной фурии. Взгляд... понимающий. Почти жалеющий.

— Алексей... — мой голос прозвучал тихо, спокойно, вопреки бешеному стуку сердца в горле. — Я понимаю тебя.

Он вздрогнул, словно я ударила его. Пистолет в его руке качнулся, и моя душа ушла в пятки.

— Молчи! — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Была растерянность. Он ожидал криков, угроз, ярости. Но не этого.

— Я понимаю твою боль, — продолжала я, не повышая тона, говоря с ним, как с заблудшим, испуганным ребенком. — Я все эти годы видела, как он с тобой обращается. Как унижал. Как кидал подачки, считая себя благодетелем. Это... это было несправедливо. Ты его брат. Ты заслуживал большего.

Я видела, как его глаза наполняются слезами ярости и обиды. Он кивнул, сжав губы.

— Да! Да! Он всегда! Всегда все себе! А я? Я что? Ничто!

— Ты не ничто, Алексей, — мягко сказала я. — Ты просто... запутался. Испугался. И сейчас ты совершаешь ошибку. Огромную ошибку, которую уже не исправить.

Я медленно, очень медленно, сделала жест в сторону Максима, который тихо хныкал, прижавшись к его груди.

— Он ни в чем не виноват. Он просто ребенок. Разве ты хотел бы, чтобы твоего ребенка так использовали в чужих играх?

Лицо Алексея дрогнуло. В его взгляде мелькнуло что-то человеческое, затоптанное под слоем злобы и зависти.

— Дмитрий был не прав, — сказала я, глядя ему прямо в глаза и вкладывая в слова всю силу своего убеждения. — Он признает это. Мы признаем это. Мы отдадим тебе все, что ты захочешь. Все акции. Все деньги. Все. Сейчас же. Только отпусти мальчика. Пожалуйста. Просто отпусти его, и мы решим все как взрослые люди. Без оружия. Без угроз.

Я говорила тихо, убедительно, выстраивая перед ним картину выхода, который он в панике не мог найти сам. Я давала ему то, чего он так жаждал — признание его правоты и обещание всего, о чем он мечтал. И возможность остаться человеком в своих глазах.

Его рука с пистолетом дрожала все сильнее. Он смотрел то на меня, то на Дмитрия, застывшего в немой ярости, то на плачущего ребенка. Борьба внутри него была видна невооруженным глазом.

И тогда это произошло. Его рука, та самая, что сжимала рукоятку пистолета, дрогнула и опустилась всего на сантиметр. Всего на какой-то несчастный сантиметр. Ствол уже не упирался в висок Максима, а лишь касался его щеки.

Но этого было достаточно.

Этого мгновения хватило Дмитрию.

Он не кричал. Не предупреждал. Он просто исчез с того места, где стоял, и появился рядом с братом как разъяренная пантера, молчаливая и смертоносная. Его движение было сжатой до предела пружиной, которая наконец-то разжалась.