Измена: Жена олигарха

Глава 25

Время, которое до этого тянулось как раскаленная смола, вдруг рвануло с места с бешеной скоростью. Все произошло в одно мгновение, в одном спрессованном клубке из ярости, страха и отчаяния.

Как только пистолет отлетел в сторону, мир взорвался. Алексей, оглушенный ударом, но все еще движимый животным инстинктом самосохранения, рванулся было к оружию. Но Дмитрий был быстрее. Он был молнией, порожденной годами ненависти и свежим, обжигающим страхом за сына.

Он не дрался. Он уничтожал.

Это была не дворовая потасовка и не благородный поединок. Это было нечто первобытное, жестокое и безжалостное. Дмитрий обрушился на брата всей тяжестью своего тела, сбив его с ног. Они с грохотом повалились на пыльный пол, подняв облако затхлой пыли.

Я не смотрела на них. Мои глаза были прикованы к Максиму, который, выронив из рук Дмитрия, стоял посреди комнаты, заливаясь слезами ужаса. Я рванулась вперед, подхватила его на руки и отбежала в самый темный угол комнаты, прижимая его личико к своей груди, стараясь закрыть его собой от этого кошмара.

— Тихо, солнышко, тихо, мама здесь, все хорошо, — шептала я ему в волосы, сама не веря своим словам, чувствуя, как его маленькое тельце сотрясается от рыданий.

А в центре комнаты бушевала буря. Слышались глухие удары, хриплое, прерывистое дыхание, сдавленные стоны. Алексей пытался сопротивляться, биться, но ярость Дмитрия была сокрушительной. Он был не просто сильнее. Он был прав в своей ярости. И это делало его непобедимым.

Вот он уже пригвоздил Алексея к полу, его колено впилось тому в спину. Он с силой, от которой хрустнули кости, заломил ему руки за спину. Алексей взвыл от боли, его лицо, прижатое к грязным половицам, исказилось гримасой муки и бессилия.

— Сдаешься? — прорычал Дмитрий, его голос был хриплым, чужим. — Сдаешься, тварь?

Внезапно тишину ночи за окном разорвал наступающий, воющий звук. Сначала далекий, потом все ближе и ближе. Пронзительный, неумолимый вой сирен. Не одна, а несколько. Они приближались к дому, заполняя собой все пространство, вытесняя даже звук борьбы.

Полиция.

Кто-то вызвал полицию.

Мы замерли все трое — я в своем углу, прижимая ребенка, Дмитрий, сковывая брата, и сам Алексей.

Именно он нарушил тишину первым. Он лежал, прижатый лицом к полу, и его голос, слабый, полный ненависти и какого-то странного торжества, прозвучал словно из-под земли:

— Это Морозов! — прошипел он, и в его тоне сквозь боль слышалась злобная радость. — Это он меня подставил! Он и вызвал копов! Он знал, что я не справлюсь! Он всех нас подставил!

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые, перекрывая даже вой сирен. Это был не крик отчаяния. Это было признание. Признание в том, что он был всего лишь пешкой. И что его только что принесли в жертву.

Сирены заглушили все. Они уже были совсем рядом. Свет мигалок, синий и красный, пробивался сквозь щели в заколоченных окнах, заливая комнату судорожными, безумными вспышками. Игра была окончена. Но настоящий хозяин положения был не в этой комнате. Он был где-то там, в темноте, и он только что поставил на нас всех большую, жирную точку.

Время замедлилось до неузнаваемости, растянувшись в липкую, кошмарную паутину. Казалось, прошла вечность, с тех пор как сирены пронзили ночную тишину, но на самом деле — лишь несколько секунд. Синий и красный свет мигалок, пробиваясь сквозь щели в досках, заливали комнату судорожными вспышками, превращая знакомую обстановку в декорацию какого-то абсурдного боевика.

Алексей, прижатый к полу, продолжал свой надтреснутый, истеричный монолог, но его слова тонули в оглушительном вое снаружи. Он был уже не опасен. Он был жалок. Но его слова впивались в сознание, складываясь в ужасающую картину.

«Он меня подставил! Он знал!»

И в этот миг все пазлы сложились с леденящей душу ясностью.

Морозов. Это всегда был Морозов.

Он не просто хотел денег или компании. Он хотел полного уничтожения Дмитрия. Не только как бизнесмена, но и как человека. Он использовал Алексея — его зависть, его обиды, его глупость — как таран. Он подбросил ему идею с похищением, зная, что тот, ослепленный ненавистью, клюнет. Зная, что Дмитрий, движимый яростью отца, бросится спасать сына.

И он просчитал все до мелочей. Он знал, что мы найдем их. Знал, что между братьями вспыхнет конфликт. И он позаботился о том, чтобы на этот конфликт наткнулась полиция.

Его план был не в том, чтобы получить выкуп. Его план был в том, чтобы братья уничтожили друг друга на глазах у правоохранительных органов. Громкий арест олигарха, обвиненного в похищении собственного ребенка или в нападении на брата... Скандал, который разнес бы в щепки и без того пошатнувшуюся репутацию Дмитрия. Акции его компаний рухнули бы в одночасье. И тогда Морозов, как стервятник, скупил бы все за бесценок. Чисто, красиво, без единого выстрела со своей стороны.

Двери с грохотом выбили снаружи. Дерево треснуло, щепки полетели во все стороны. В проеме, очерченные на фоне ночи, возникли силуэты в бронежилетах.

— Полиция! Никому не двигаться! Руки за голову!

Лучи фонарей ударили в глаза, ослепляя. Их было несколько. Все с оружием наизготовку. И все стволы были направлены на одну точку.

На Дмитрия.

Картина, которая предстала перед их глазами, была ужасающе очевидной и лживой одновременно. Знаменитый олигарх Дмитрий Соколов в ярости прижимает к полу своего собственного брата. Рядом валяется пистолет. В углу рыдает испуганная женщина с ребенком на руках.

Логика происходящего была кристально чистой и абсолютно неверной. Агрессор — Дмитрий. Жертва — Алексей. Мы — несчастные свидетели.

— Я сказал, руки за голову! Отойти от него! — скомандовал старший из группы, его голос не допускал возражений.

Дмитрий медленно, очень медленно поднял голову. Его лицо, освещенное лучом фонаря, было искажено не яростью, а горьким, леденящим пониманием. Он видел то же, что и я. Он видел идеально расставленную ловушку, в которую он, сломя голову, помчался, ведомый любовью к сыну.

Он видел, как рушится все.

Он посмотрел на меня. Всего на долю секунды. И в его взгляде была не мольба, а что-то иное. Предупреждение. Признание. Мол, это конец. Спасай себя и сына.

И в тот момент, когда полицейские уже начали сходиться с ним, а Алексей на полу захихикал своим разбитым, торжествующим смехом, я поняла, что мы не можем позволить Морозову выиграть.

Мы не можем позволить ему превратить нас в его пешки.

Лучи фонарей били в глаза, превращая Дмитрия в силуэт, пригвожденный к полу позором и чужими стволами. Воздух гудел от напряжения, от предательства, от воя сирен, сливавшихся в один сплошной оглушительный гул. Я стояла в своем углу, прижимая к груди сына, и чувствовала, как по мне ползут ледяные мурашки бессилия. Они видели только картинку. Ложную, выхваченную из контекста, но такую убедительную.

Алексей, этот ничтожный предатель, уже обретал уверенность под защитой полицейских стволов. Я видела, как он пытается выдать на своем лице выражение жертвы, как к нему тянутся руки одного из офицеров, чтобы помочь подняться.

И что-то во мне щелкнуло. Что-то окончательное и бесповоротное.

Нет. Нет, черт возьми. Он не получит этого. Морозов не получит этого.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Отодвигая свой страх, свою усталость, свою дрожь куда-то глубоко внутрь. Мой сын притих у меня на груди, завороженный внезапной тишиной и моим движением.

— Подождите, — мой голос прозвучал хрипло, но достаточно громко, чтобы его услышали над шумом.

Все взгляды устремились на меня. Дмитрий смотрел с немым вопросом и... страхом. Не за себя. За меня.

Старший группы, тот, что отдавал приказы, повернулся ко мне. Его лицо было непроницаемым, профессиональным.

— Гражданка, отойдите, пожалуйста. Здесь небезопасно.

— Именно поэтому я и говорю, — я сделала еще один шаг, выходя на середину комнаты, прямо в пересекающиеся лучи фонарей. Я чувствовала себя голой, уязвимой, но остановиться уже не могла. — Вы ошибаетесь. Совершенно ошибаетесь.

Подняла руку и указала на Алексея, которого уже почти подняли на ноги.

— Этот человек, — мой голос набрал силу, зазвучал четко и ясно, режущая правда в этой комнате лжи, — сегодня похитил моего сына. Увез его с детской площадки на черном внедорожнике. Его сообщник, тот, что за рулем, сейчас, наверное, уже далеко. А этот... — я с ненавистью ткнула пальцем, — держал моего ребенка с пистолетом у его виска. Мой муж, — я перевела взгляд на Дмитрия, и в моих глазах было все — и боль, и правда, и отчаянная надежда, — мой муж обезвредил его. Спас нашего сына.

В комнате повисла тишина. Даже сирены снаружи казались приглушенными. Полицейские переглядывались. Картина уже не казалась им такой однозначной.

— А настоящий заказчик, — продолжала я, и каждое слово падало, как камень, — тот, кто стоит за всем этим, кто натравил этого глупца на нас, — это Сергей Морозов. Рейдер. Он пытается захватить бизнес моего мужа. И этот спектакль, — я обвела рукой всю комнату, — с вашим приездом, это его работа. Он хочет, чтобы вы арестовали не того.

Я увидела сомнение в глазах старшего офицера. Он был опытным. Он видел ложь и правду на своем веку. И он видел сейчас мою абсолютную, оголенную искренность.

— У вас есть доказательства этих серьезных обвинений? — спросил он, его голос потерял прежнюю жесткость.

— Да, — выдохнула я. — Вот.

Я протянула ему свой телефон. Тот самый, на который Марина скинула запись. Запись разговора Алексея с Морозовым. Тот самый, где они обсуждали «Сибирские ресурсы» и другие детали их грязной игры.

Он взял его осторожно, как берут улику. Его глаза скользнули по экрану, еще активному, еще показывающему файл с пометкой «Морозов_переговоры». Он не стал слушать. Он просто посмотрел на меня, потом на Дмитрия, все еще прижатого к полу его людьми, потом на Алексея, который побледнел и пытался что-то бессвязно бормотать.

Прошла вечность. Всего несколько секунд, которые показались годами.

Потом он медленно поднял голову и посмотрел на своих подчиненных. Его лицо стало жестким, непроницаемым. Он принял решение.

— Отставить! — его голос прозвучал как хлыст. — Освободить гражданина Соколова.

Руки, державшие Дмитрия, ослабили хватку. Он медленно поднялся, его взгляд не отрывался от меня, полный какого-то немого, неверящего изумления.

Старший офицер перевел взгляд на Алексея, на которого уже смотрели совсем другими глазами.

— И... задержать этого господина. — Он сделал паузу, обводя взглядом комнату, полную теней и предательства. — Разбираться на месте будем.