Измена,или Попаданка для Ректора Дракона

Глава 3

Темнота не была пустотой. Она была густой, вязкой, как смола. Она заполнила мои легкие, уши, мысли. В ней не было ни звуков, ни образов, только ощущение бесконечного, медленного падения. Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как мир взорвался скрежетом металла и звоном разбитого стекла. Секунда? Минута? Вечность?

Потом, откуда-то издалека, начал просачиваться звук. Противный, монотонный, навязчивый вой автомобильной сигнализации. Он был первым якорем, который зацепился за мое ускользающее сознание и потянул его обратно, к поверхности. Вслед за звуком пришел запах. Резкий, едкий запах бензина и чего-то еще — горячего, горелого, плавящегося пластика.

Я попыталась сделать вдох, и грудную клетку пронзила тупая, ноющая боль, словно на нее положили бетонную плиту. Воздух входил в легкие со свистом, принося с собой привкус крови и пыли. Я открыла глаза. Или попыталась открыть. Правый глаз не слушался, веко было тяжелым, склеенным чем-то липким. Левый с трудом приоткрылся, но все, что я увидела, была мутная, размытая картинка. Паутина трещин на лобовом стекле, сквозь которую пробивался тусклый свет уличного фонаря.

Я лежала на боку, прижатая к пассажирской двери. Мое тело было ловушкой, из которой я не могла выбраться. Я попробовала пошевелить рукой, ногой — ничего. Они не слушались, словно были чужими. Только боль была моей. Она была везде. В груди, в голове, которая раскалывалась от пульсирующих ударов, в ногах, зажатых искореженным металлом.

Но эта боль была... фоновой. Далекой. Словно она происходила с кем-то другим. Потому что настоящая боль, та, что разрывала меня на части, была не в теле. Она была внутри. Она была воспоминанием о двух улыбающихся лицах на экране ноутбука. Она была эхом лживых слов «люблю тебя, малыш». Она была привкусом предательства на губах, который был острее и реальнее, чем вкус собственной крови.

Сознание то уплывало, то возвращалось, и в эти моменты просветления в голове вспыхивали обрывки воспоминаний. Не те счастливые, глянцевые картинки, которыми я так дорожила. Нет. Теперь мой мозг, словно безжалостный следователь, подсовывал мне другие кадры. Те, которым я раньше не придавала значения.

Вот мы сидим в ресторане, отмечаем мой день рождения. Макс дарит мне ключи от этой самой машины, на которой я сейчас умираю. Он говорит тост: «За мою талантливую, гениальную Аделину. Без тебя я бы ничего не добился». А за его спиной стоит Лера, и на ее губах мелькает странная, едва заметная усмешка. Тогда я подумала, что она просто радуется за нас. Сейчас я понимала — она смеялась надо мной.

Другой кадр. Мы с Лерой сидим у меня на кухне, пьем вино. Я жалуюсь ей, что Максим стал каким-то отстраненным, вечно в командировках. Она обнимает меня, гладит по голове и говорит: «Аделинка, не накручивай себя. У него сложный период на работе. Ты должна его поддержать. Мужчины — они как дети, им нужна наша забота». Она смотрела на меня своими честными, сочувствующими глазами, а сама только что вернулась из постели моего мужчины.

Каждое такое воспоминание было как новый удар, как новый осколок стекла, впивающийся в сердце. Вся моя жизнь, все пять лет, которые я считала самыми счастливыми, оказались грандиозным, хорошо срежиссированным спектаклем. А я была в нем главной героиней — слепой, доверчивой идиоткой, которая аплодировала своим палачам.

Снаружи послышались сирены. Их вой становился все громче, ближе. Красные и синие проблески заплясали на трещинах лобового стекла, окрашивая салон в апокалиптические цвета. Кто-то кричал. Кто-то пытался открыть мою дверь. Я слышала это как сквозь толщу воды. Мне было все равно.

Спасать было уже нечего. И некого. Настоящая Аделина Воронцова умерла не здесь, в этой груде металла. Она умерла час назад, в своем шикарном офисе, глядя на экран ноутбука. Эта авария была лишь постскриптумом. Эпилогом к истории одной глупой веры.

Странно, но мне не было страшно. Страх тоже умер вместе с любовью и доверием. Была только всепоглощающая, бездонная усталость. Я устала от этой боли. Я устала от этой лжи. Я устала от этой жизни, которая оказалась фальшивкой. Смерть казалась не трагедией, а избавлением. Милосердным выходом из комнаты пыток, в которую превратился мой мир.

Я закрыла единственный видящий глаз. Пусть. Пусть все закончится. Пусть они забирают свои деньги, свои квартиры, мои проекты. Пусть они будут счастливы на руинах моей жизни. Мне уже все равно. Я ухожу. Я сдаюсь.

Я погружалась в темноту, и она уже не казалась такой вязкой. Она была легкой, успокаивающей. Она обещала покой. Конец боли.

Но когда я уже почти достигла дна, когда сознание было готово раствориться окончательно, что-то произошло. Глубоко внутри, под слоями отчаяния и апатии, что-то шевельнулось. Крошечная, едва заметная искорка. Она тлела, разгораясь все ярче и ярче, превращаясь в огонь.

Это была злость. Нет, не так. Это была ЯРОСТЬ.

Чистая, первобытная, всепоглощающая. Ярость на них — за то, что они сделали. И ярость на себя — за то, что позволила им это сделать. За свою слепоту. За свою наивность. За то, что я вот так просто лежу здесь и сдаюсь, оставляя им поле битвы без единого выстрела.

Нет.

НЕТ.

Они не заслужили такой легкой победы. Они не заслужили права жить счастливо, переступив через меня. Они должны заплатить. Они должны были увидеть, что я не просто сломленная жертва. Они должны были пожалеть о том дне, когда решили, что меня можно безнаказанно уничтожить.

Эта мысль, эта ярость, стала вдруг важнее всего. Важнее боли. Важнее усталости. Важнее самой смерти. Она стала единственным, что имело значение.

Я не хочу умирать. Не так. Не сейчас.

Я хочу жить. Я хочу вернуться. Я хочу посмотреть им в глаза еще раз, но уже не с болью, а с силой. Я хочу забрать не только свое, но и их. Я хочу, чтобы они оказались на моем месте. На самом дне.

Мир вокруг начал сужаться, превращаясь в черный туннель. Звуки сирен и крики людей стихли, растворились в гулком биении моего собственного сердца, которое вдруг начало отбивать бешеный, отчаянный ритм. Я цеплялась за эту ярость, как утопающий за соломинку. Она была единственным, что держало меня на плаву в этом океане небытия.