Измена,или Попаданка для Ректора Дракона

Глава 4

Возвращение было не падением, а резким, мучительным толчком из небытия. Словно меня, замерзшую и окоченевшую, бросили в ледяную воду. Первый вдох был судорожным, рваным, и в легкие ворвался воздух, густо замешанный на запахе гнили, сырости и чего-то кислого, от чего заслезились глаза. Я закашлялась, и каждый кашель отдавался тупой болью во всем теле, но это была уже не та всеобъемлющая боль от травм. Эта была другая — мышечная, ноющая, словно после долгой, изнурительной болезни.

Я лежала на чем-то твердом и холодном. Камень. Грубый, неровный, он впивался в спину и затылок через тонкую, ветхую ткань. Я с трудом разлепила веки. Надо мной не было ни больничного потолка, ни мигающих огней скорой помощи. Только узкая полоска грязно-серого, почти лилового неба, зажатая между двумя высокими, обшарпанными стенами, которые, казалось, вот-вот сомкнутся. Стены были сложены из темного, замшелого камня, испещренного трещинами и грязными подтеками. Из крошечных, зарешеченных окон под самой крышей не лился свет.

Где я?

Последнее, что я помнила — удар, темнота и отчаянное желание получить второй шанс. Это что, он и есть? Загробная жизнь в виде грязной подворотни? Я попыталась сесть, опираясь на руки, и тут же замерла.

Это были не мои руки.

Мои руки были руками архитектора — с длинными, тонкими пальцами, ухоженными ногтями с безупречным маникюром цвета нюд. Эти же руки были худыми, с обломанными, грязными ногтями и кожей, покрытой сетью мелких царапин и ссадин. На запястье не было моих любимых швейцарских часов — подарка Макса на нашу первую годовщину. Вместо них — только грязные разводы.

Паника, холодная и липкая, начала медленно подниматься по позвоночнику. Я опустила взгляд на себя. На мне было что-то, отдаленно напоминающее платье, сшитое из грубой, колючей мешковины неопределенного серо-коричневого цвета. Оно было рваным, грязным и пахло так же, как и вся эта подворотня. Мои ноги были босыми, ступни покрыты слоем грязи и тоже исцарапаны.

Нет. Нет, нет, нет. Это сон. Кошмар. Последствия аварии, кома, бред. Я сейчас проснусь в больничной палате, и рядом будет сидеть мама, держа меня за мою, настоящую руку.

Я заставила себя подняться на ноги. Тело слушалось плохо, мышцы были слабыми, ватными. Голова кружилась. Я прислонилась к холодной, влажной стене, чтобы не упасть. Рядом стояла огромная лужа, черная и маслянистая от грязи. Дрожа, я наклонилась и посмотрела на свое отражение.

Из мутной воды на меня смотрела незнакомка.

Девушка. Огромные, испуганные глаза на худом, изможденном лице. Цвет глаз я разобрать не могла, но они точно были не моими, карими. Эти были светлыми. Спутанные, серебристого цвета волосы падали на лицо грязными прядями. Острые скулы, запавшие щеки, бледные, потрескавшиеся губы. Ничего общего с холеной, уверенной в себе двадцативосьмилетней Аделиной Воронцовой. Ни единой знакомой черты.

Я отшатнулась от лужи, спиной впечатавшись в стену. Дыхание перехватило. Это не сон. Это не бред. Это реальность. Чужая, страшная, невозможная реальность.

Второй шанс.

Я просила о втором шансе. И вот он. Я жива. Но это не моя жизнь. И даже не мое тело.

Мозг отчаянно пытался найти логическое объяснение. Трансмиграция душ? Переселение? Реинкарнация? Слова из фантастических романов, которые я читала в юности, теперь казались единственным возможным объяснением. Я умерла там, в своей машине, на московской улице. А моя душа, мое сознание, каким-то непостижимым образом перенеслось сюда. В это тело. В это место.

Я осторожно выглянула из подворотни. Передо мной была узкая, мощеная булыжником улица. Дома стояли вплотную друг к другу, их верхние этажи с деревянными балками нависали над дорогой, создавая ощущение постоянного полумрака. Никаких машин. Никакого асфальта. По улице медленно брели люди, одетые в такую же грубую, простую одежду, как и на мне. Женщины в длинных юбках и чепцах, мужчины в штанах и рубахах, подпоясанных веревками. Неподалеку проехала телега, запряженная тощей, измученной лошадью, и ее колеса с грохотом подпрыгивали на неровном камне.

Воздух был наполнен незнакомыми запахами: дыма из печных труб, свежеиспеченного хлеба, навоза, чего-то пряного и чего-то откровенно протухшего. Люди говорили на незнакомом языке, но, к моему величайшему изумлению, я понимала каждое слово. Их речь была немного гортанной, грубоватой, но смысл доходил до меня без малейших усилий. Словно я знала этот язык всю жизнь. Еще один кусочек в мозаику этого безумия.

Средневековье. Или мир, очень на него похожий. Мир без технологий, без гигиены, без моих прав и моего статуса. Здесь я была никем. Хуже, чем никем. Оборванкой в грязном платье, без денег, без документов, без малейшего понятия, как выжить.

Паника сменилась отчаянием. Глухим, беспросветным. Зачем мне такой второй шанс? Чтобы умереть от голода или болезни в этой грязной дыре? Чтобы до конца своих дней вспоминать свою прошлую, идеальную жизнь, которая оказалась ложью, и эту, новую, которая была сущим адом? Слезы, которых не было после предательства, теперь хлынули из чужих глаз. Я сползла по стене на землю, обхватила худые колени руками и зарыдала. Беззвучно, сотрясаясь всем телом, оплакивая себя, свою потерянную жизнь, свое украденное будущее и это страшное, безнадежное настоящее.

Я не знаю, сколько я так сидела. Время потеряло всякий смысл. Но в какой-то момент мой плач прервал шум и крики, донесшиеся с улицы. Я подняла голову, вытирая слезы тыльной стороной грязной ладони.

В нескольких метрах от моей подворотни разворачивалась драма. Двое стражников в тусклых металлических нагрудниках и шлемах трясли за шиворот маленького мальчика лет семи. Он был худым и оборванным, как и все вокруг, и отчаянно вырывался, прижимая к груди что-то завернутое в тряпицу.

— Попался, воришка! — рычал один из стражников, здоровенный детина с багровым лицом и редкими усами. — Думал, от стражи убежишь? А ну, показывай, что стащил!

— Ничего я не брал! Пустите! — тоненько взвизгнул мальчишка.