Измена.Ты не вдохновляешь

Глава 14

Игорь

Я долго не мог уснуть.

Я лежал на диване в гостиной, уставившись в потолок. В спальню меня не пустили — и я даже не стал спорить. Почему-то впервые не возникло желания давить, качать права.

Перед глазами снова и снова вставала сцена на кухне.

— После твоего ухода…

Она сказала это спокойно. Даже не обвиняюще. Буднично. Как констатация факта. И именно это било сильнее.

После моего ухода.

Молоко пропало после моего ухода.

Я перевернулся на бок, уткнулся лицом в спинку дивана. В голове вдруг всплыли обрывки разговоров, которые я когда-то не услышал, не захотел услышать.

— Мне тяжело…
— Я не успеваю…
— Он почти не спит…

Я тогда раздражался. Мне казалось, что это нытьё. Что все женщины через это проходят. Что «ничего страшного», «ты справишься», «перестань накручивать».

Я не берег её.

Вот это слово вдруг всплыло — не берег.

После родов она была другой. Тише. Словно внутри неё всё ещё происходило что-то очень хрупкое.

Мне казалось, что если я устал — значит, и она не имеет права быть уставшей. Если я работаю — значит, её день дома.не считается. Я злился, когда она плакала. Злился, когда не хотела секса. Злился, когда говорила, что ей страшно.

—Чего тебе бояться? Я же рядом, — говорил я.

А потом ушёл.

Я резко сел на диване, провёл рукой по лицу. Сердце неприятно сжалось.

Молоко пропало не само.

Оно ушло из-за стрессов, бессонных ночей, одиночества, моих криков, моего равнодушия, моего ухода.

Я вспомнил, как в первый месяц после родов она просыпалась от каждого шороха. Как вздрагивала, если Миша начинал сопеть громче обычного. Как смотрела на меня с надеждой на поддержку.

А я отталкивал её раздражённо:
— Мне же завтра на работу…

Работа. Карьера. Деньги.

Я был уверен, что всё делаю правильно.

Горько усмехнулся в темноте.

Правильно — это бросить женщину с младенцем ради «дорогой» любовницы? Правильно — не поверить жене, когда она сказала, что ей угрожают?

Я закрыл глаза, и передо мной снова всплыло лицо Олеси в тот день, когда она сказала про звонок.

Испуганная. Сдержанная. Она не кричала. Не истерила. Она просто ждала, что я встану на её сторону.

А я выбрал самый простой путь — не верить.

Потому что если бы поверил ей, пришлось бы признать, что Кристина — не та, кем я хотел её видеть. А значит, я ошибся. А ошибаться я не привык.

—Прости… — мысленно сказал я в темноту.
Слово показалось странным, неловким. Я не знал, как оно вообще произносится вслух.

Я ведь даже не извинился тогда. Ни разу. Ни за уход. Ни за крики. Ни за то, что оставил её одну с ребёнком.

Снова тишина.

И вдруг — плач.

Тонкий, надрывный. Я вздрогнул, сел ровнее. Миша плакал не так, как днём. Ночью его плач был другим — беспомощным, потерянным.

Я прислушался.

Шагов Олеси не было слышно.

Я встал.

Вышел в коридор, чувствуя себя… странно. Будто я гость, который проснулся среди ночи и не знает, имеет ли право выйти из комнаты.

Из спальни доносился приглушённый свет ночника и плач.

Я остановился у двери, не решаясь войти сразу. Раньше я бы вошёл без стука. Сейчас рука сама замерла.

—Ты здесь лишний, — всплыло в голове.

Я всё-таки толкнул дверь.

Олеся сидела на кровати, прижимая Мишу к себе. Он извивался, плакал, цеплялся за её футболку маленькими пальцами. Она качала его, шептала что-то тихо, почти беззвучно.

Я стоял на пороге и действительно понял: он не знает меня.

Для него я — чужой мужчина в темноте. Большой, незнакомый, пахнущий чем-то резким. Не отец. Не защита. Угроза.

— Давай… — начал я и сам услышал, как грубо это прозвучало. — Давай я подержу? Ты устала.

Олеся резко подняла на меня глаза.

— Не надо командовать, — сказала она тихо, но жёстко. — Это не помогает.

Я сглотнул.

— Я не командую. Я просто… давай я возьму его, а ты отдохнёшь.

Я сделал шаг вперёд, протянул руки.

Ошибка.

Миша дёрнулся, завыл ещё громче. Его лицо исказилось от ужаса, он начал отталкиваться, тянуться обратно к Олесе.

Я замер.

Олеся инстинктивно прижала его сильнее, закрывая собой.

— Не трогай, — сказала она. — Ты его пугаешь.

Меня снова будто ударили под дых.

— Я его отец, — вырвалось у меня. — Я имею право…

Опять я машинально заладил про это свое «право». Самому уже тошно.

Она посмотрела на меня долго. Очень долго.

— Ты здесь не муж.
Пауза.
— И не отец.
Ещё пауза.
— Ты квартирант.

Мне показалось, что в комнате стало холоднее.

Я хотел что-то сказать. Возмутиться. Напомнить про ипотеку, деньги, «я тоже участвую». Но все слова вдруг показались мелкими, жалкими, неуместными.

Я увидел это со стороны.

Женщина, измотанная, с тёмными кругами под глазами, прижимающая к себе испуганного ребёнка. И я — здоровый, взрослый мужик, который пришёл и разрушил их хрупкий ночной покой.

Я опустил руки.

— Я не хотел… — пробормотал я. — Я просто думал…

— Вот именно, — перебила она.

Миша продолжал всхлипывать, постепенно успокаиваясь только в её руках. Его маленькое тело дрожало.

И вдруг до меня дошло.

Если ребёнок меня боится — значит, я действительно чужой.

Я сделал шаг назад.

— Я… выйду, — сказал я глухо.

Олеся не ответила. Она уже не смотрела на меня. Всё её внимание было сосредоточено на сыне.

Я вышел, прикрыл дверь.

В коридоре прислонился лбом к стене.

Горло сдавило так, что стало трудно дышать.