Измена.Ты не вдохновляешь

Глава 16

Игорь

Олеся делает вид, что меня не существует.

С утра до вечера она живет так, будто я — пустое место. Не враг, не бывший муж, не человек, с которым когда-то спала в одной постели. Просто пустота.

Она встает рано, берет Мишу, идет на кухню, кормит, умывает. Разговаривает с Мишей — тихо, ласково, как будто в мире существует только он один.
А я— мебель. Тумбочка у входа. Лишний чемодан в углу.

Я сижу в комнате, за ноутбуком, делаю вид, что ищу работу, а на самом деле ловлю каждый звук из гостиной. Её шаги. Его лепет. Их жизнь без меня.

Сын смотрит на меня настороженно.
Не плачет, нет. Просто замирает, когда наши взгляды пересекаются. Смотрит, как на чужого. Как на опасность.

Это бьет сильнее, чем любые слова.

Иногда он тянется к Олесе и утыкается лицом ей в грудь, будто прячется. А я стою рядом — взрослый мужик, родной отец— и чувствую себя лишним. Ненужным. Посторонним.

Я пытался заговорить с Олесей. Она отвечала коротко. По делу. Без эмоций.

— Он поел.
— Он спит.
— Не мешай.

Ни одного лишнего слова.

Я злюсь. На неё. На себя. На эту гнетущую тишину.

И самое страшное — Миша смотрит на меня так же.

С опаской.

Будто я не отец, а чужой мужик, который зачем-то поселился в их доме.

Я ловлю себя на том, что начинаю ходить по квартире тише. Стараюсь не хлопать дверьми. Не шуметь чайником. Не дышать слишком громко.

Глупо, да?

Но мне почему-то важно не пугать этого маленького человека, который даже не знает слова «папа».
А потом случилось то, что перевернуло всё.

В тот день всё было как обычно.

Олеся с утра возилась с Мишей. Каша, игрушки, стирка, какие-то бесконечные бутылочки. Я листал вакансии и чувствовал, как внутри разрастается пустота.

Вечером она вышла в гостиную, держа сына столбиком после кормления.
Миша хныкал, уткнувшись ей в плечо.

Я что-то спросил — не помню уже что.
Она не ответила.

И вдруг её повело.

Не театрально, не медленно, как в кино, — резко, страшно. Лицо побелело, колени подогнулись. Я увидел только одно: как она в последний момент сжалась, прикрывая Мишу собой.

Инстинкт.

Материнский, звериный.

Я рванул вперёд и едва успел подхватить их обоих.
Миша заорал.
Олеся обмякла у меня на руках, лёгкая, как подросток.

— Олеся! — трясу её. — Эй! Слышишь меня?!

Тишина. Только плач сына и стук моего сердца.

Скорая приехала быстро. Фельдшер, усталая женщина с короткой стрижкой, посмотрела на Олесю и на меня так, будто уже всё поняла без слов.

— Давно не ест? — спросила она.

Я завис.

Не ест?

— Авитаминоз. Истощение, — сказала она потом сухо, записывая что-то в карточке. — Ей капельницы нужны. И нормальное питание.

Нормальное питание.

Эти слова ударили сильнее, чем сирена под окном.

Пока я жрал устриц,
она варила себе борщ без мяса.

Пока я водил Кристину по ресторанам,
Олеся считала мелочь на кассе.

Пока я дарил букеты по десять тысяч,
она выбирала между пачкой подгузников и курицей по акции.

Пока я жил «дорогой жизнью»,
моя жена падала в обморок от голода.

Меня затошнило.

Скорая увезла её в стационар.
Перед уходом Олеся посмотрела на меня — впервые за эти дни прямо.

Не с ненавистью.
С усталостью и отчаянием.

— Справишься? — тихо спросила она.

Я кивнул.
И соврал.

Мы остались с Мишей вдвоём.

Квартира вдруг стала огромной и пугающе тихой. Я держал сына на руках, как хрупкую вазу, и понятия не имел, что делать дальше.

Подгузник я менял, читая инструкцию в телефоне.

Смесь разводил по миллилитрам, будто ювелир.

Миша орал так, словно его мир рухнул. Может, так и было. Его мир — это она. А её не стало рядом.
Он требовал маму, а у него был только я — чужой мужик с дрожащими руками.

— Тише, маленький…Все будет хорошо. — обещал я. — Ну что ты, а?

Он не верил.

Я гуглил: «как успокоить ребёнка», «что делать если младенец не берёт бутылку», «может ли ребёнок ненавидеть отца».

Последний запрос стёр.

Стыдно стало.

На последние деньги заказал фитбол — курьер смотрел на меня как на идиота, когда я расписывался за огромный мяч и детскую смесь одновременно.

Сел. Посадил Мишу к себе. Начал качаться.

Он всхлипывал, всхлипывал…
и вдруг затих.

Закрыл глазки.

И меня накрыло.

По-настоящему.

У меня замирало сердце, когда я смотрел на этого крошечного человека и думал только об одном:

я чуть не променял его на женщину, которая называла его якорем.

На ту, что морщилась от слова «сын».
На ту, для которой он был обузой.

А он — вот.
Живой. Тёплый. Мой.

Миша зевнул и уснул у меня на груди.

И впервые за долгое время я не хотел никуда бежать.

Ночью я сидел на кухне и смотрел на пустой холодильник.

Вспоминал, как злился на «постный борщ».
Как думал, что Олеся просто экономит.
Как искренне верил, что сорок тысяч — это нормально.

И вдруг ясно увидел:
я не был хорошим мужем.
Да что уж там… Мудаком я был, который бросил жену на выживание.

Завтра поеду в больницу.
Завтра скажу ей… не знаю что.

Извини?
Спасибо?
Я идиот?

Ни одно слово не подходит.

Я просто хочу, чтобы она вернулась.
И чтобы Миша снова заснул у меня на груди.