Измена.Ты не вдохновляешь

Глава 17

Олеся

Я лежу под капельницей и впервые за долгое время мне не нужно никуда бежать.

Не нужно вскакивать по первому зову малыша, не нужно проверять часы, не нужно считать, сколько осталось смеси, хватит ли денег до конца месяца, не нужно притворяться сильной. Я лежу, и капля за каплей что-то холодное входит в вену, как будто меня медленно возвращают в тело.

Палата белая, слишком белая. Белизна здесь не про чистоту — она про стерильность, про отсутствие жизни. Про паузу. В этом белом пространстве я вдруг понимаю: я давно не была отдельным от ребенка человеком. Я была функцией. Руками, грудью, спиной.

Теперь я просто лежу.

И мне страшно.

Страх приходит не сразу. Он подкрадывается изнутри. Вдруг Игорь не справится? Вдруг Миша будет плакать, а Игорь разозлится? Вдруг он сорвётся, накричит, выйдет из комнаты и оставит ребёнка одного — не потому что плохой, а потому что не умеет иначе?

Я представляю Мишу и чувствую, как внутри всё сжимается. Его личико, когда он ищет глазками меня. Его губки, которые дрожат от обиды. Его маленькие пальчики, цепляющиеся за ткань — будто он держится за жизнь.

А меня рядом нет.

Дверь палаты тихо скрипит. Медсестра заходит, проверяет капельницу, поправляет трубку. У неё спокойное лицо, привычное. Такие лица бывают у людей, которые каждый день видят чужую боль и научились не растворяться в ней.

— Как вы? — спрашивает она, не глядя.

— Нормально, — отвечаю автоматически.

Она хмыкает.
Лёгкая усмешка, не злая.

— Все так говорят.

Она проверяет показатели, что-то записывает и вдруг говорит — буднично, как будто между делом:

— Мамы у нас часто ломаются не от родов.

Я замираю.

— А от одиночества, — продолжает она. — От отсутствия заботы. Поддержки. Внимания.

Она говорит это спокойно.
Без обвинений.
Без жалости.

Эта фраза входит в меня глубже любой иглы.
Я вдруг понимаю:
я не просто устала.
Я сломалась

Одиночество.

Я всегда думала, что одиночество — это когда ты одна. Когда не с кем поговорить, некого ждать. А оказывается, можно быть замужем и быть одинокой так, что тело перестаёт выдерживать.

Я вспоминаю, как экономила на себе — не как подвиг, а как привычку. Автоматически. Не покупала мясо — «потом». Не брала витамины — «лишнее». Не шла к врачу — «переживу». Я ведь молодая, сильная, у меня ребёнок.

Ребёнок.

Я вспоминаю, как закрывалась в ванной, включала воду и плакала тихо, почти беззвучно, чтобы Миша не испугался. Плакала не от боли — от пустоты. От ощущения, что я исчезаю.

Игорь в это время жил другую жизнь. Я знала. Я чувствовала. Даже когда не было доказательств, тело всё понимало раньше головы. Его раздражение, его холод, его безразличие в голосе.

А потом появилась Кристина.

Я вспоминаю не сцену, не крики — я вспоминаю чувство. Как будто меня вычеркнули. Не бросили — именно вычеркнули, как ненужную. Как будто я стала фоном для его настоящей, успешной жизни.

Я помню, как держала телефон и видела фото из ресторана. Красивые тарелки, бокалы, её рука с маникюром. Я смотрела и думала: на эти деньги я могла бы купить Мише хороший зимний комбинезон. Или себе нормальное пальто. Или просто не считать каждую копейку.

И сейчас, лежа здесь, я понимаю: это тоже было насилие. Тихое, бытовое, без ударов, конечно, но все же насилие. Насилие равнодушием.

Медсестра уходит, а я остаюсь наедине со своим телом. Оно будто чужое, не слушается. Врач сказал: авитаминоз, истощение, стресс.

А я услышала другое: ты дошла до края.

Мне вдруг становится страшно за здоровье — не абстрактно, а по-настоящему. Я думаю о болезнях, о диагнозах, о словах, которые боятся произносить вслух. Рак. Я ловлю себя на том, что боюсь этого слова больше всего.

Потому что это долго, больно, дорого. Потому что это изнуряет и делает невозможным полноценную жизнь с маленьким ребенком. Потому что это часто заканчивается смертью.

Раньше я не боялась умереть. Не потому что хотела — потому что не было за кого держаться. Я знала, что Игорь, которого я очень любила, пережил бы это. А теперь у меня есть Миша. И мысль о том, что он может остаться без меня, разрывает изнутри сильнее любой боли.

Если со мной что-то случится — он никому не будет нужен так, как нужен мне. Никто о нем не позаботится так, как я. Никто его не будет любить так сильно, как любит мама.

Эта мысль жестокая, несправедливая, но честная.

Я закрываю глаза и впервые за долгое время разрешаю себе сказать:
мне было тяжело.
Не «я справилась», не «я сильная», не «ничего страшного».
Мне было тяжело. Я была одна.

Телефон лежит на тумбочке. Я боюсь на него смотреть и всё равно смотрю.

Сообщение от Игоря:
«Миша уснул. Я рядом. Всё нормально.»

Я читаю и не знаю, что чувствовать. Благодарность? Недоверие? Злость? Надежду?

Я не хочу сейчас решать, кто он мне. Муж, предатель, отец моего сына, временный союзник. Я просто знаю: сейчас я должна выжить.
Если я не начну беречь себя —
мой сын может однажды остаться без мамы.

А это — единственное, что меня до ужаса пугает.