Измена.Ты не вдохновляешь

Глава 20

Игорь

Я просыпаюсь раньше Олеси.

Это уже стало привычкой. Не потому что я такой правильный и заботливый. А потому что внутри всё время что-то ноет. Как будто я стою на тонком льду и боюсь сделать лишний шаг.

Я тихо встаю, иду на кухню. Ставлю чайник. Достаю витамины, которые купил. Врач сказал — восстановление, режим, питание. Я вцепился в это слово «режим» так, будто это инструкция, как вернуть всё назад.

Я режу фрукты, готовлю омлет, ставлю на стол воду. Проверяю дозировку на баночке с витаминами — два раза. Как будто если ошибусь, мир окончательно рухнет.

Я забочусь.

Кормлю её.
Слежу, чтобы пила воду.
Напоминаю про таблетки.
Забираю Мишу ночью, если он плачет.

Я делаю всё правильно.

И при этом понимаю — между нами холод.

Она принимает от меня тарелку. Говорит «спасибо». Спокойно. Вежливо. Как соседу.

Меня от этого «спасибо» выворачивает.

Я хочу, чтобы она злилась. Чтобы бросила эту тарелку. Чтобы сказала, что я лицемер. Что поздно строить из себя заботливого мужа.

Но она не кричит.

Она просто устала.

Иногда я ловлю её взгляд — и в нём нет ненависти. В нём осторожность. Как будто она проверяет: это временно? Это спектакль? Или я правда собираюсь меняться?

Она хочет, чтобы я извинился.

И я знаю, что должен. Нормальный мужик бы уже давно сказал простое человеческое «прости». Но я стою и не двигаюсь. Потому что понимаю — слова ничего не значат. Особенно из моих уст.

Я уже говорил ей правильные слова.

Говорил, что люблю.
Говорил, что семья — это главное.
Говорил, что никогда её не брошу.

И при этом трахал другую.

Наверное, Олесю добила именно моя интрижка.

Когда она узнала… я вместо того, чтобы пасть на колени, начал оправдываться.
Сказал, что она изменилась.
Что после родов она холодная.
Что мне не хватает внимания.
Что я мужчина, мне нужно…

Боже.

Интрижка… Какое аккуратное слово. Почти невинное. Почти из кино.
На самом деле — я предал. Изменил. Ударил в спину.

Я провожу ладонью по лицу. Меня тошнит от самого себя.

Хотя если быть честным — я не всегда испытываю только раскаяние. Во мне намешано всё: злость, страх, упрямство, обида, стыд. И самое отвратительное — я всё ещё пытаюсь внутри себя оправдаться.

Какая мерзкая трусость.

Когда я оставлял Олесю одну с Мишей, я вообще не задумывался о последствиях. Не думал, что она так вымотается. Ну правда — что такого? Ребёнок. Декрет. Гуляй, корми, спи днём вместе с малышом.

Я смотрел на это со стороны мужчины, который приходит вечером домой и видит только результат: ужин не готов, жена раздражённая, ребёнок плачет.

Я не видел ночей.

Не видел, как она по три часа качает Мишу, когда у него колики.
Не видел, как у неё трясутся руки от недосыпа.
Не видел, как она экономит на себе — «потом куплю», «не сейчас», «нам нужнее памперсы».

Я не хотел видеть.

Потому что проще считать, что моя мать одна меня воспитала — и ничего.

Да, воспитала.
Только я забыл, как она плакала по ночам на кухне.
Забыл, как у неё болела спина.
Забыл, как она срывалась на мне, потому что была одна.

А потом умерла раньше времени…

Я вырос — и решил, что это норма.

Когда Олеся попала в больницу, меня как будто кто-то ударил.

Врач сказал сухо: переутомление. Нервное истощение. Организм дал сбой.

Сбой.

Моя сильная, веселая, упрямая Олеся — беспомощная.

И я вдруг впервые думаю не о себе.

А о том, что если её не станет?

Если она заболеет серьёзно?

С тех пор как родился Миша, у неё появился новый страх — я видел это. Она стала бояться болезней. Особенно тяжёлых. Как-то ночью, когда он спал у неё на груди, она тихо сказала: «Мне теперь страшно болеть. Я должна жить. Ради него».

Я тогда отмахнулся. Сказал что-то банальное.
А сейчас эта фраза звучит у меня в голове как приговор.

Если с ней что-то случится — наш сын останется со мной.

И в этот момент меня прошибает холодный пот. Не потому что я не люблю Мишу. А потому что я понимаю — я не готов.

Не готов быть единственным взрослым.
Не готов быть тем, кто будет и мамой, и папой.
Не готов нести на себе чужую боль.

Я привык считать себя главным. Главой семьи.
Но, по сути, я был гостем.

Я жил своей жизнью. Работой. Амбициями. Кристиной.

Кристина…

Я вспоминаю её тело, её смех, её лёгкость — и понимаю, насколько это было поверхностно. С ней не было будущего. С ней было только настоящее. Короткое, яркое, пустое.

Я не люблю её.

Я люблю Олесю.

Не так, как в фильмах. Не с фейерверками.
Я люблю её тихо.

Люблю её душу.

Её нежность.
Её способность прощать — даже тогда, когда я этого не заслуживаю.
Её упрямство.
Её заботу.

Я люблю, как она смотрит на нашего сына — будто он чудо.
А ведь он и правда чудо. Наше.

И я это всё чуть не разрушил.

Она хочет развод.

И сейчас я снова буду мудаком в квадрате — но я не дам ей развод.
Не потому что хочу удержать силой.
А потому что не готов отпустить, не попробовав всё исправить.

Я хочу сказать: «Прости».

Слово крутится на языке.
Но я его глотаю.

Потому что понимаю — если скажу сейчас, это будет попытка облегчить себе жизнь. Снять с себя груз. Получить её реакцию.

А я не заслужил облегчения.

Но вместе с виной во мне поднимается и другое чувство — страх потерять контроль. Страх, что если я сейчас полностью раскаюсь, если упаду перед ней, то потеряю позицию. Стану слабым.

Глупость.
Но она во мне есть.

Я всю жизнь привык держать лицо.
Не плакать.
Не унижаться.
Не просить.

А сейчас нужно именно это.

И я не могу.

Я говорю какие-то общие фразы. Что врач сказал, что нужно восстановиться. Что я посижу с Мишей. Что всё будет нормально.

Я слышу себя со стороны — и понимаю, насколько это пусто.