Измена.Ты не вдохновляешь

Глава 22

Игорь

Она рядом.
На расстоянии вытянутой руки.
В одной квартире.
Иногда даже в одной комнате.

Но она больше не со мной.

Не крик.
Не истерика.
Не обвинения.

Холод.

Самый страшный из возможных.

Она перестала ждать.
Перестала ловить мой взгляд.
Перестала проверять, понял ли я хоть что-то.

Раньше в её глазах была боль — и вместе с ней надежда. Даже злая, даже уставшая, но надежда.
Сейчас — лёд.

Я чувствую это телом.

Холод Олеси — не про злость.
Он про решение, которое уже вызрело внутри неё, но ещё не выражено словами.

И я впервые по-настоящему пугаюсь.

Потому что скандал — это ещё борьба.
А тишина — это уже прощание.

Я стараюсь быть рядом правильно.

Я не лезу.
Не требую.
Не касаюсь без необходимости.

Я готовлю.
Продолжаю кормить её, как будто это можно делать вместо извинений.
Ставлю тарелку, слежу, чтобы ела горячее, чтобы не забывала про витамины.

Я делаю всё — кроме главного.

Я не говорю.

Потому что если я скажу — придётся признать, кем я был.

А мне стыдно.

Мне так стыдно, что проще быть полезным, чем честным.

Она ест.
Спокойно.
Без благодарности.

Не демонстративно — просто без эмоций.

Как будто я — обслуживающий персонал в её жизни.

И это убивает сильнее, чем если бы она сказала: «Отвали».

Ночью плачет Миша.

Резко. Надрывно.
Как будто внутри него кто-то нажал кнопку тревоги.

Я вскакиваю одновременно с Олесей.

Мы выходим в коридор почти синхронно — слишком синхронно для людей, которые якобы уже не пара.

Это старая память тела.
Та, что не стирается так быстро, как доверие.

Мы подходим к кроватке с двух сторон.

И в тот момент, когда я тянусь поправить одеяло, её рука случайно касается моей.

Совсем немного.

Краем ладони.
Тыльной стороной пальцев.

Тепло.

Меня словно током прошибает.

Я не готов к этому ощущению.
Не готов к тому, как остро чувствую её .

Она тоже замирает — буквально на долю секунды. Я вижу это по тому, как напрягается её запястье.

И в этом мгновении слишком много всего.

Ночь.
Тишина.
Наш сын между нами.
И это случайное прикосновение, в котором больше близости, чем во всех моих заботливых жестах за последние недели.

Я смотрю на Олесю — и вдруг вижу её по-настоящему.

Она стала другой.

Посвежела. Округлилась в нужных местах. Грудь тяжёлая, бёдра мягкие, линия талии стала глубже. Её кожа светится каким-то внутренним светом. Материнство её не испортило. Оно её… раскрыло.

Я вдруг думаю — если бы я тогда давал ей отдых. Если бы забирал Мишу по вечерам. Если бы не сидел до ночи на встречах, не бегал за призрачным успехом. Если бы обеспечивал так, чтобы ей не нужно было экономить на себе. Если бы кормил её вкусно, заботился не из чувства вины, а из любви…

Она выглядела бы в тысячу раз лучше любой Кристины.

Потому что Кристина — это блеск.
А Олеся — это свет.

И этот свет сейчас гаснет для меня.

Миша затихает. Мы стоим слишком близко. Я чувствую её запах — чистый, тёплый, родной. Не «успех». Не «клубы». Не дорогие духи.

Я хочу наклониться. Поцеловать её в висок. Просто коснуться.

Она замечает мой взгляд. Читает его.

И отстраняется.

— Я уложу его, — говорит она спокойно.

Спокойно.

Это «спокойно» убивает.

Когда Миша засыпает, мы выходим из детской.

В коридоре полумрак. Я ловлю момент. Сердце стучит глупо, как у подростка.

Я тянусь к ней.

Медленно. Осторожно.

Хочу поцеловать. Не страстно. Просто напомнить телу, что мы ещё есть.

Она уворачивается.

Не резко. Не с отвращением.

Просто отходит.

— Игорь, не надо.

И закрывается в спальне.

Щёлкает замок.

Щелчок звучит как приговор.

Я остаюсь в коридоре, глядя на закрытую дверь. И впервые понимаю: я могу её не вернуть.

Потому что она больше не ждёт.

Я сажусь на кухне в темноте.

Мне стыдно.

Я думаю о том разговоре. О своих словах.

«Я тоже был один».

Какого чёрта я это сказал?

Я хотел, чтобы она поняла. Чтобы увидела мою боль. Чтобы не считала меня чудовищем.

Но по факту — я делил ответственность.

«Ты изменилась после родов».

Да, изменилась. Потому что родила моего сына. Потому что не спала ночами. Потому что её тело работало, а я работал на своё эго.

«Я ревновал тебя к ребёнку».

Как это вообще можно произнести?

Я взрослый мужик. Я ревновал её к нашему сыну.

Я боялся бедности. Боялся стать никем. Будущим скуфом, застрявшим в панельной кухне с вечной ипотекой и макаронами по акции.

Я выбрал иллюзию.

И теперь сижу на кухне, боясь потерять настоящее.

На следующий день я решаю, что должен сделать что-то большое.

Не слова.

Жест.

Я вспоминаю, как никогда не дарил ей ничего по-настоящему дорогого. Бытовую технику — да. Практичное—да. Цветы — редко.

А Кристине я покупал украшения. Просто так. Чтобы чувствовать, что могу.

Меня накрывает отвращение к себе.

Я продал машину. Остались деньги. Я решаю: куплю Олесе серьги. Золотые. Висюльки. С маленькими бриллиантами. Чтобы светились, когда она поворачивает голову. Чтобы подчёркивали её красивые глаза.

Я выбираю долго. Представляю, как они качаются у её шеи. Как она улыбается.

Мне хочется исправить хотя бы эту несправедливость.

Я возвращаюсь домой с маленькой бархатной коробкой.

Сердце бьётся глупо, как будто я делаю предложение.

— Это тебе, — говорю.

Она смотрит на коробку спокойно.

Открывает.

Серьги блестят.

Маленькие, изящные, аккуратные.

Она поднимает глаза.

И в них — не радость.

— Игорь… ты серьёзно?