Измены. Наши двойные сплошные. Часть 2

Глава 13

Евгения Марковна

Наши сыновья, услышав подобную речь, напряженно меняют позу в креслах. Конечно, ни один из них не ждал, что Эдуард заведет искренний разговор и уж тем более будет с ними объясняться. Они привыкли к железной воле отца и к тому, что под нее нужно подстраиваться.

— Неожиданно. Но замечательно, — с благосклонным изумлением вздергивает брови Богдан.

На лице Родиона отражается отчетливая готовность слушать папу.

— Да, — Эдуард прочищает горло, складывает перед собой сцепленные замком руки. — Восемь с половиной месяцев назад на очередном медицинском обследовании у меня выявили заболевание крови. Я прошел лечение и сейчас нахожусь в ремиссии.

— Сколько может продлиться… такой период? — осторожно уточняет Родион.

Эдуард переводит взгляд на меня. Да, это сложный разговор. Думать о том, сколько тебе еще отмеряно, страшно даже с собой наедине, а обсуждать это с кем-либо вовсе не хочется. Сыновья вслед за Эдиком поворачивают головы ко мне.

— Пять лет, — выдыхаю я. — Бывает, что и десять, — добавляю в ответ на их потемневшие лица.

— И ты решил умолчать, что тебе, возможно, осталось пять лет? — Богдан впивается в отца возмущенным взглядом.

— В моем возрасте это вполне приличная цифра, — сглаживает реальность Эдуард.

— Тебе шестьдесят! — резко вскидывает руки Богдан. — В каком еще таком возрасте?!

— Мужчину уже после пятидесяти в любой момент может настигнуть сердечный приступ! — раздраженно просветляет сына Эдик.

— А ты и там хотел преуспеть, да?! — едко хмыкает Богдан.

Эдуард стискивает челюсти. Осаживается. Смерив детей хмурым взглядом, сбавляет градус:

— Не хотел. Я заболел. Серьезно заболел и стремился, насколько это возможно, уменьшить, а лучше вовсе избежать вероятного ущерба. И я говорю не только о бизнесе! — с негодованием добавляет он в ответ на мой недовольный взгляд. — Я говорю и о семье! Я решил, что лучше прожить доброе время в незнании, чем изо дня в день вариться в моей безвыходной ситуации. Мы бы все увязли в этой болезни! Скажешь не так, Женя? — возмущается он на мое очередное немое несогласие. — Когда ты в последний раз смотрела на меня и не думала об онкологии?

— До и после операции, — отвечаю с мрачным спокойствием, отгоняя воспоминания о всех тех немыслимых переживаниях, которые пришлось испытать в больнице. — Когда боялась, что ты умрешь от сердечного приступа или от его последствий.

Эдуард медленно выдыхает. Его суровое лицо на секунду искажается болью. Мои слова достигли цели. Тронули его.

— Мы все были бы в ужасе, Эдуард, — добавляю я. — И первое время, несомненно, «увязли» бы в твоей болезни. Но потом, как взрослые люди, мы бы приняли действительность и прошли это испытание вместе с тобой.

— Я не хотел омрачать нашу жизнь. Я решил, что так будет правильнее, — настаивает он.

— Я понимаю тебя, пап. Правда, — слово берет Родион. — Но позиция мамы мне ближе. Какова вообще цена родственным связям, в которых дети не знают о серьезной болезни отца? Прости, но летать на химотерапию под предлогом какого-то загадочного проекта… носить парик, лишившись волос от токсичных лекарств… это не невинная «недосказанность», это откровенная ложь. Я не представляю, как ты смог не сказать нам о болезни, — пожимает плечами сын. — Я не обвиняю тебя, не предъявляю претензию, ты волен поступать, как считаешь нужным, но ты сам начал этот разговор, значит, что-то поменялось? Значит, ты тоже теперь не считаешь, что принял верное решение, когда скрыл все от нас? Или твое желание «объясниться» продиктовано как раз этой самой «новой реальностью», в которой ты, все обмозговав, видишь выгоду в том, чтобы не промолчать?

— А я обвиняю, — скрестив на груди руки, решительно заявляет Богдан. — И предъявляю претензию. Ты наше «личное» наизнанку выворачиваешь! По крайней мере, пытаешься. Мой развод и беременность Виктории мы для пиара успешно используем! Твою болезнь тоже можно было превратить в удачный маркетинговый ход. Но ты не стал этого делать. Конечно, кому хочется выглядеть слабым? Кому хочется выставлять на всеобщее обозрение свое, сокровенное? И то, что кроме мамы, о болезни знал еще только Елизаров, — подчеркивает он с особенной злостью, — это самый большой, самый весомый аргумент… даже не аргумент, а доказательство!.. того, что о семье ты подумал в последнюю очередь! Если вообще подумал! — заканчивает Богдан, не скрывая своего разочарования.

Я сижу, едва дыша. Боюсь представить, что творится в голове и на душе у Эдуарда. Я знаю, что все его помыслы были во благо семьи, как и во благо компании, несомненно. Они для него неотделимы. Уверена, сыновья это тоже прекрасно понимают, но сейчас в них кипит обида. Им нужно выплеснуть ее, услышать от Эдуарда правильные слова, и я очень надеюсь, что он сможет их подобрать.

Муж расцепляет руки, кладет их на стол ладонями вниз. К счастью, не вижу в его глазах гнева. Вижу, что-то другое… еще не до конца оформившееся, еще не совсем понятное мне…

— Мы с вами люди разных поколений, — он смотрит то на Богдана, то на Родиона. — Вы знаете, как начиналась история нашей компании, из какой нищеты вышел мой дед, как не все получалось у моего отца. Его путь был сильно тернистее моего, а ваши пути я бы и сложными не назвал, — говорит он без укора. — Вы правы, наша компания для меня — все. Это наша безопасность, это наша свобода, это перспективы, это гарантии, можно долго продолжать список. Я одержим ее благополучием, не скрою. Но, заметьте, я говорю «наша». Не «моя». Потому что ровно так же я поглощен и семьей. На моих плечах от начала до конца лежит ответственность за ее благосостояние. Я всегда стараюсь сделать лучший выбор в интересах семьи. И, конечно, узнав о болезни, я посчитал катастрофой позволить себе дать слабину. Ведь главное, что я уяснил с малых лет и чего придерживаюсь всю свою жизнь: только сила, только жесткость двигает человека вперед. На них я построил империю!.. Но мое время прошло, — вдруг заключает он.