«изменю твою жизнь»

ГЛАВА ПЕРВАЯ «Тот день, когда я перестала дышать»

Больница пахнет смертью.

Не хлоркой, не лекарствами — именно смертью. Этим сладковатым, затхлым запахом, который въедается в подушки, в халаты медсестёр, в белые стены, которые никто никогда не моет по-настоящему. Я лежу на жёсткой кушетке и считаю трещины на потолке. Их семнадцать. Или восемнадцать. Я сбиваюсь каждый раз, когда делаю вдох — ребра ноют, и кажется, что воздух застревает где-то в горле, пузырится, отказывается идти дальше.

Три сломанных ребра. Гематома на левом боку. Разбитая губа — из неё до сих пор сочится сукровица, если я пытаюсь улыбнуться. А ещё сотрясение, которое врачи назвали «лёгким». Лёгким. Смешно. Когда твоя голова встречается с углом кухонного стола, в этом нет ничего лёгкого. Есть только вспышка — белая, ослепляющая, — а потом темнота. И вкус крови. Медный, солёный, отвратительный.

Я помню, как упала.

Олег зашёл на кухню в десятом часу вечера. Он был зол — какой-то контракт сорвался, кто-то из партнёров «не понял намёков». Я не вникала. Я давно научилась не вникать. Я просто стояла у плиты и мешала суп, потому что если ужин будет холодным, он сорвётся снова. Он подошёл со спины. Я чувствовала его дыхание — алкогольное, тяжёлое. Я сжалась, как делает бездомная собака, когда видит поднятую руку.

— Ты что, идиотка? — спросил он тихо. Это было страшнее крика. — Я сказал, что хочу есть в семь. Ты специально тянешь время?

— Олег, я ждала тебя, — сказала я. Голос дрожал. Я ненавидела этот голос. — Ты сам сказал, что вернёшься к восьми, а потом…

— А потом я твой муж, — перебил он. — И я решаю, когда мне есть. Ты что, считаешь, что у тебя есть право меня поправлять?

Он взял тарелку с супом и швырнул её в стену. Осколки разлетелись как брызги. Я закрыла лицо руками. А он схватил меня за волосы — за этот дурацкий хвостик, который я завязала, чтобы волосы не лезли в суп. Дёрнул. Я пошатнулась. Угол стола встретил меня в висок. А потом — только темнота.

Я очнулась в этой палате. Олег сидел в кресле у двери, перебирая телефон. Он не смотрел на меня. Он ждал, когда я очнусь, чтобы сказать что-то типа: «В следующий раз будешь умнее». Он всегда так делал. Он ни разу не извинился ни за один синяк. Он считал, что я сама провоцирую. Что я «не умею себя вести». Что я «довожу его до белого каления».

Рядом со мной, вжавшись в спинку стула, сидела Аня. Моя дочь. Ей десять. У неё такие же карие глаза, как у меня, и такие же дрожащие руки. Она сжимала край моей больничной простыни и смотрела на отца. В её взгляде было что-то странное. Не страх. Нет. Я видела её страх каждый день. Сейчас там было что-то другое.

Ненависть.

Тихая, спокойная, взрослая ненависть.

— Мама, — прошептала она, когда Олег вышел в коридор разговаривать по телефону. — Я больше не могу.

Я сглотнула. Горло саднило от трубок, которые мне вставляли, чтобы проверить лёгкие.

— Ань, — я попыталась улыбнуться, но губа разошлась, и я почувствовала, как тёплая кровь стекает по подбородку. — Всё будет хорошо. Папа просто устал…

— Прекрати, — сказала она. Голос был твёрдым, как у взрослой женщины. — Прекрати его защищать. Ты слышишь себя? У тебя сотрясение, потому что он ударил тебя о стол. Я видела. Я стояла в дверях. Я всё видела.

Я закрыла глаза. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Не от боли — от стыда. Что моя дочь видит это. Что она запоминает. Что она вырастет и либо будет такой же тряпкой, как я, либо возненавидит всех мужчин, включая собственного отца.

Аня наклонилась ко мне. Её волосы пахли детским шампунем — я купила его вчера на распродаже. Она дышала мне в ухо, и её голос был шёпотом, который резал глубже любого скальпеля:

— Мы сбежим. Прямо сейчас. Я взяла твою старую сумку и сложила туда наши вещи. Там немного денег — те, что ты прятала под матрасом. Я знаю, где лежит твой паспорт. Он в его сейфе, но я видела код. Он сам набирал его при мне вчера.

Я открыла глаза. Сердце билось где-то в горле, пульс колотился в висках, и каждый удар отдавался в сломанных рёбрах острой, режущей болью.

— Нет, — прошептала я. — Нет, Аня. Если он нас найдёт… если он узнает, что мы сбежали…

— Он нас убьёт, — закончила она спокойно. — Мама, он нас убьёт в любом случае. Рано или поздно. Ты сама знаешь.

Я смотрела на неё и не узнавала своего ребёнка. В её глазах не было детского испуга. Там была сталь. Та самая сталь, которую я когда-то чувствовала в себе, до того как Олег выбил её из меня удар за ударом.

— Ань, — сказала я, — если мы уйдём, он не даст нам покоя. Он найдёт. Он везде найдёт.

— Нет, мама. Не найдёт. — Она вытащила из кармана маленький блокнот и открыла на последней странице. Там был аккуратно записан адрес. — Это тётя Ира. Она работает у папы секретаршей. Она дала мне этот адрес, когда я приходила к нему в офис с папой месяц назад. Она сказала: «Если что-то случится, звони сюда. Я спрячу вас». Она не врёт. Я знаю.

Я покачала головой. Каждое движение отдавалось болью.

— Это слишком опасно. Если Ира — подстава…

— Мама, — Аня взяла меня за руку, сжала пальцы. — Ты сейчас лежишь в больнице с переломами. В прошлом месяце у тебя была трещина на запястье. В позапрошлом — синяк во всю спину. Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я маленькая и глупая? Я вижу каждый синяк. Я считаю их, мама. Я знаю, что если мы останемся, то в следующий раз он не остановится. В следующий раз он убьёт тебя.

В коридоре зазвучали шаги. Олег возвращался. Аня мгновенно превратилась в испуганную девочку — съёжилась, опустила глаза, убрала блокнот обратно в карман. Она была актрисой. Она научилась врать лучше меня.

Олег вошёл, посмотрел на нас, скривил губы.

— Вера, я скоро вернусь. Мне нужно на встречу. — Он взял пальто с вешалки, даже не подойдя ко мне. — Лежи. Не дёргайся. Доктора сказали, что через два дня тебя выпишут. Я заберу тебя домой. И, Вера, — он остановился в дверях, не оборачиваясь. — Чтобы больше никаких «несчастных случаев». Я устал объяснять твоим родителям, что ты просто неуклюжая.