Изнанка

Часть 1

Осень больно вгрызается в город сыростью, запахом холода. И здесь она пахнет не так, как в стихах. В стихах — прелые листья, прощальный поцелуй уходящего лета... На деле — выхлоп с Ярославки, что-то подгоревшее из кафе за углом и мокрый асфальт, который в октябре не успевает высыхать вообще никогда. Кленовые листья, да, есть — лежат в лужах, раскисшие, бурые. Наступаешь — чавкают. Она разворачивает свою ржавую палитру неспешно, но уверенно — как художник, знающий, что его работу оценят лишь спустя время. Осенняя пора царапает шею невидимыми когтями, окутывая улицы туманом, смешанным с едва уловимой горчинкой вновь переменившейся погоды. Воздух кажется густым, наполненным предчувствием долгих вечеров и первых заморозков, когда дыхание превращается в лёгкий пар, а шаги по асфальту отдаются глухим эхом.

Я шагаю меж хрущёвок по знакомой тропинке, утопая в несоразмерно большой, тёплой, серой толстовке. Пять этажей справа, пять этажей слева — панельные, облупившиеся, с разномастными балконами, которые каждая семья достраивала как хотела: один застеклён, другой заколочен фанерой, третий весь в цветочных горшках — цветов там конечно уже нет, одни палочки торчат. А на торцевой стене соседней пятиэтажки ещё и висит агитплакат с выборов. Сентябрь шестнадцатого прошёл, а он так и болтается. Выборы в Госдуму, все эти «Единая Россия» с белым медведем на плакатах — к концу октября уже никому не нужны. Вот он и остался: потрёпанный, с оторванным углом. «Голосуй за...» — а за кого, уже не разобрать.

Холодный пронизывающий ветер так и норовит забраться под одежду, но я лишь плотнее кутаюсь, пряча руки в глубоких карманах. Противный ветер приходит порывами — злой и конкретный. Не романтичный, а такой, что бьёт в лицо, и всё. Такой, от которого даже глаза слезятся, а нос краснеет, больно щипаясь от осенних порывов. Ладони болезненно сжимаются в кулаки, ногти упираются в кожу. Надо было надеть перчатки... Лежат себе дома на полке, и вот. Теперь я дрожу от холода, вернее, не только. Скорее от привычного напряжения, которое не отпускает меня уже который месяц. Очки то и дело сползают на кончик носа, и мне приходится машинально поправлять их, морщась от усталости. Стекляшки съезжают всегда: это их фирменная черта, но в последнее время раздражает сильнее обычного. Вообще всё раздражает сильнее обычного...

Спина ноет от тяжести рюкзака, что тянет назад. Тетрадки для подготовки к ЕГЭ, распечатки, учебники и термос с остывшим чаем, который я так и не открыла с утра. Экзамены только в июне — все так и говорят: успеешь ещё, не накручивай себя. Но когда ты в одиннадцатом и стоит октябрь, а до июня восемь месяцев — это время ощущаются не как «успеешь ещё», а как «осталось восемь месяцев». И разница в этом есть. Эта ноша давно стала привычной, почти родной. В то же время есть и другая тяжесть — та, что давит изнутри, невидимая, но от этого не менее ощутимая. Она появилась ещё в августе, когда мама сказала про новую школу. Старую пришлось бросить — там всё стало совсем невыносимо, после того случая в раздевалке, о котором я даже вспоминать не хочу. Новая школа, тот же город, те же панельки за окном — только лица чужие и ощущение, что ты начинаешь всё с нуля, не имея ни малейшего понятия, как это делается. Это чувство гложет, как осенняя тоска, и не отпускает ни на секунду.

Ещё пару минут назад я тряслась в маршрутке. Пахло там сигаретами, бабушками и бензином. Ещё чем-то съедобным, вроде противных дешманских чипсов. Села у окна, стянула очки — стёкла тогда запотели от влажного воздуха. Пока протирала их краем кофты, мир за окном и внутри газельки превращался в размытое пятно. Так проще, когда не видишь всю эту муть вокруг себя. Но очки снова встали на своё место, реальность вернулась, однако осталась совершенно чужой.

Вышла из маршрутки, снова на холод. Ноги мёрзнут с того момента, как я иду от остановки. Подошва левого ботинка чуть отклеилась ещё две недели назад, и в неё набралось воды из луж. Новые покупать не на что — мама сказала «потерпи до зарплаты» и добавила ещё, как она любит: «А вообще, дочь, ты же знаешь — курс скакнул, рубль опять упал... Ты подожди, всё образуется». И я жду. Глотаю слюну, чувствуя, как желудок сжимается в тугой комок. Я знаю, что это голод. Узнаю́ его сразу — тупой, ноющий, он скручивает внутренности уже который год и стал почти родным. Просто я решила не реагировать. Превратила его в фоновый шум, в подтверждение того, что я всё ещё контролирую ситуацию. Настоящая проблема не в голоде, а в спазмах, которые приходят следом: пустой желудок требует наполнения, а мозг воспринимает любой позыв к еде как опасность, угрозу. Вот эта дурнота — она страшнее.

Гудят машины на дороге. Бабуля тащит тележку по тропинке. Где-то между домами мелкашня ржёт над чем-то. Однако мне почему-то кажется, что всё это происходит за стеклом — прозрачным, но непроницаемым. Просто иду вперёд, стиснув зубы, потому что другого пути нет.

В горле до сих пор стоит комок от утренней ссоры...

Я тогда проснулась за пятнадцать минут до будильника.

Это была уже привычка, обычай, ритуал... Тело научилось выныривать из сна раньше, чем противный писк разорвёт тишину. В комнате было темно, даже несмотря на то, что за окном уже давно шумело утро.

Лежала на боку, подтянув коленки к груди, и слушала, как медленно просыпалась квартира. Где-то на кухне звякнула чашка, зашаркали тапки по линолеуму. Сама я в тот момент чувствовала себя пленницей пушистого сонного облака. Тёплое, уютное, оно обволакивало со всех сторон, словно заманивая обратно в дремоту. Под одеялом чувствовала себя защищённой от всего: от одноклассников, от промозглого холода, который упорно пробирался сквозь стены старой панельки. Уткнувшись в пухлую подушку, похожую на мятого гуся, лениво повернулась к стенке. Губы плотно сжались, а брови свелись к переносице, образуя небольшую сердитую складку, будто выражая немое недовольство.