К чему снится кровь

Глава 20

Знать все – это благо, или несчастье? Как для кого. Чтобы знать, оказывается, надо быть очень сильным. Непросто идти по дороге знания. Многим это не по плечу. Переход от отчаяния к восторгу, от безнадежности к свету – слишком большое потрясение для слабой души. Таким лучше таиться на дне, подобно улиткам во время бури. Дыхание океана и ветра, полного соленых брызг, одно сердце наполняют восхищением… другое же повергают в ужас.

Человек в черном снова задумался о красивой женщине, которую случайно встретил у поликлиники. Она такая же беззащитная, как Евлалия. И глаза у нее большие и жгучие, как растопленная смола…

Он неторопливо шел по захолустному поселку. Его привели сюда дела. Во-первых, хотелось отдохнуть, надышаться всласть свежим прозрачным воздухом, посидеть на речке с удочкой; во-вторых, встретиться с бывшим одноклассником, единственным школьным другом, с которым все еще сохранялись теплые отношения.

Друга звали Никита. Он был инвалидом с детства, прикованным к креслу, худеньким, умным и необычайно добрым мальчуганом. Сейчас он, конечно, вырос. Превратился в приятного интеллигентного мужчину и переехал с мамой жить за город. Отец бросил их давно, как только узнал, что ребенок родился больным и никогда не выздоровеет. Никиту вырастили мама и бабушка. С мужчинами их семье не везло. Зато женщины были чудесные, – тихие, умные, терпимые и бесконечно добрые. В доме был рояль, огромная библиотека и компьютер.

Человек в черном вспомнил, как нанимал рабочих делать ремонт в старом, непригодном для жилья доме. Починили крышу, лестницы на второй этаж, установили сантехнику, переложили печку, сделали два камина, перестелили полы. В просторных комнатах пахло клеем, свежими сосновыми досками, лаком и известкой. В столовой накрыли большой круглый стол. Бабушка Никиты, низенькая и седенькая, напекла пирогов. Посередине стола дымилось большое старинное блюдо с пельменями. Пили водку, настоянную на травах, закусывали солеными грибами и мочеными яблоками, смеялись, пели гусарские романсы под старый рояль. Никита был счастлив, наверное, впервые за свою тоскливую жизнь. Он никогда не жаловался, не сетовал, никому не завидовал, радовался успехам других по-настоящему, от всей души. Инвалидом он был только физически, душою же – светлым и хорошим человеком.

Друг, которого он любил со школьной скамьи, – нелюдимый, но очень храбрый и сильный мальчик, – всегда защищал его от нападок других детей. Никиту даже никто не дразнил, все боялись его отчаянного друга, от которого спуску не жди. Прозвенел последний звонок. Пути мальчишек разошлись. Друг занялся чем-то таинственным, каким-то непонятным бизнесом, который приносил ему баснословный доход. Никита изучал иностранные языки. Они вновь встретились, – им было хорошо вдвоем. Для Никиты это была связь с внешним миром, слишком сложным и враждебным для него, а для его друга – неким искуплением грехов.

Друг подарил ему компьютер, нашел неплохую работу – переводчиком в издательстве, и теперь Никита зарабатывал достаточно, чтобы содержать не только себя, но и своих женщин – маму и бабушку. С годами отношения друзей не только не расстроились, а стали еще крепче. Никита старался чем-то воздать товарищу за ту заботу, которую он много лет принимал как должное, чувствуя, что это нужно им обоим.

Теплый и уютный загородный дом с просторной верандой был единственным местом в огромном земном мире, где человек в черном чувствовал себя спокойным и счастливым. Это был его дом, семья, его пристанище на чужом берегу, где для него горел огонь, готовилась еда, где его всегда ждали и беспокоились о нем.

Сегодня у Никиты день рождения. Бабушка с утра хлопочет на кухне, в доме вкусно пахнет сдобой, жареным мясом, пельменями. Протирается пыль на рояле, открываются окна в старый, благоухающий свежестью сад, вытряхиваются ковры, и на стол ставится бабушкина ваза с огромным букетом полевых цветов.

Человек в черном почувствовал радость и нетерпение, ожидание праздника. Ему было так хорошо, что он начал напевать про себя любимую мелодию, и нежная, милая головка Евлалии склонилась ему на плечо. Сейчас он был в ладу со всем миром и в ладу с самим собой.

Проходя мимо маленького пыльного рынка, он решил зайти купить фруктов, конфет и цветов женщинам. Деревянные прилавки ломились от продуктов – молоко, творог, яйца, куры и утки, кролики, сливочное масло, зелень. Все свежее, домашнее.

Он зашел в тесный магазинчик, выбрал коробку конфет, бутылку шампанского и шоколадки. На улице женщины продавали мокрые букеты пионов и крупных ромашек. Человек в черном купил цветы и направился к другу.

Возле киоска с пивом старик в очках, с орденскими планками на засаленном пиджаке играл на аккордеоне «Прощание славянки». Аккордеон был хороший, немецкий, блестел перламутром и черно-белыми клавишами. Звуки военного марша рвали душу, в груди образовался тяжелый комок. Почему-то представились офицерские проводы, – шинели, фуражки, кокарды, блестящие голенища сапог, задымленный перрон, заплаканные глаза под вуалью, запах угля, смешанный с запахом французских духов, увядшие букеты сирени, женщины в длинных платьях, духовой оркестр…

Почему эти живые картины вызывают такую тоску? Что-то есть в них такое, что отзывается болью, не прошлой, а настоящей, как будто прямо сейчас гудок паровоза режет по живому налаженную милую жизнь, чьи-то надежды… Как понять чувство, когда провожаешь в неведомую даль человека, за которым стремится твоя душа? Что его ждет? Холод, дожди, окопы, пулеметы на бруствере, и одиночество… страшное одиночество войны, смертельного боя, где каждый сам несет свою ношу, и никто никого не может спасти своими молитвами. Когда говорят пушки, ангелы молчат…