Каамос Каарины

Глава 32. Рутина

* * *

Нет ничего более губительного для дара видеть чудеса, чем ежедневная рутина. Кайя знала это, наверно, с самого рождения. Поэтому для нее настали нелегкие дни с отъездом негодяйского предателя Рэймо: Академия и книги теперь казались сном, ибо следовало проснуться на рассвете, разжечь огонь и приготовить нехитрый завтрак - от мороза у Рома болели руки и спина, и он двигался еще меньше -, принести воды из Вантаа, наполнив бочку (через неделю поверхность реки начала покрываться тоненькой коркой льда, и Кайя очень жалела о шушуне, но не могла себя заставить вернуться за ним в дом Ленноксов), собрать дров, чтобы Рому было чем поддерживать огонь в жаровне. После этого следовало путешествие по знакомым дорогам на рынок и торговля до часу дня. Свои доходы от волос она истратила в тот злополучный день на подсвечник и картошку с мукой. Хотя можно было радоваться, что Майя заплатила за шоколад и пирог. Иначе ничего бы не получилось купить для Укко и Юки. Ни Маарики, ни Ванды, ни Майи не было видно, а новых знакомых Каарина как-то не завела. Даже Теиджу на рынке она больше не встречала. Выручки было немного, а сидеть на месте оказывалось все холоднее. Каньги ненавязчиво напоминали про теплые угги, оставшиеся в Инари. В итоге Кайя истратила последние свои монеты: она собралась с духом и пошла на почту, где отправила в Инари короткое письмо Нуре, что останется у профессора на каамос. Думать об Инари или профессоре Ленноксе больше, чем просто как о существующих отдельно от нее вещах, она себе запрещала.

Когда рыночное время с горем пополам истекало, Кайя скупала остатки овощей у соседних торговок по дешевке и окольной дорогой направлялась домой, усердно ища металлолом вдоль берегов реки. Иногда везло. Рабочий квартал был полон производственного мусора.

В город Кайя не ходила. Боялась банды в проулке.

Как-то повелось, что она заходила на обед к Укко и Юки и делилась с ними покупками, в ответ получая кумжу или кусок солонины. Укко занялся плетением корзин, и Кайя немного училась у него этому ремеслу, пока Юки расчесывала Талисмана, собирала шерсть в маленькую коробку и рассказывала странные сказки про спящих красавиц или аленькие цветы. Кайя думала, что если бы Майя была спящая, то ее было бы легко любить. Но ведь то была бы не любовь, а восхищение, а это совсем разные вещи. Любой принц бы разочаровался, если бы разбудил спящую Майю... А если бы профессор Леннокс был чудовищем... Может, он потому и такой страшный, что на нем какое-нибудь проклятие?.. И правда ли любовь обладает такой силой - делать из чудовища человека?.. Но это было точно интереснее леденящих кровь инарских историй про чакхли*.

Иногда Юки пряла.

По сумеркам Кайя возвращалась домой мимо знакомых пьяниц, прижимая к груди торбу с едой и леденящим сквозь куртку металлоломом, и входила в землянку, как раз когда Ром устало складывал инструменты в сундук. Тогда следовало быстро приготовить суп с рыбой или рагу с солониной, и они садились ужинать при свете масляной лампы, ежась от подступающего из окна и щелей в двери ночного холода. Кайя рассказывала Рому про свой день, зная, что никакого рассказа из него самого не вытянуть. Но он по-прежнему звал ее кукушонком, и даже часто пел тянучие песни на непонятном языки под балалайку, так что и в мороз было очень даже хюгге,  особенно если протянуть ноги в толстых носках к затухающей жаровне. И только дикий смех с реки напоминал об этом безумном мире вокруг.

А завтра все начиналось заново. Кайя чувствовала, как рутина постепенно разрушает ее веру в чудесное: жизнь была тяжкой, а ничего волшебного не происходило. Ей не было грустно, но не было и радостно. Казалось, внутри что-то навсегда умерло. Заржавело, как пружина в сердце Гомера.

А говорить о пружинах нельзя, поэтому его не починить.

Но у нее оставались робкие надежды на первый снег. Потому что первый снег - это когда чудеса падают охапками с неба.

*Чакхли - сказочный лесной народец из саамского фольклора.

* * *