Кабаний Груздь

Кабаний Груздь

КАБАНИЙ ГРУЗДЬ

Крепко повезло Семену. Возвратился он с войны двадцати двух лет от роду. Физиономия надраенным самоваром сияет, косая сажень от погона к погону, статью еле в проем протискивается. А галифе, а часы трофейные! Все деревенские девки от восемнадцати до перезрелок под окнами прописались.

Семка гулял напропалую. Уцелевшие дружки-приятели сильно завидовали Груздю. Увечные –  что парень продрался сквозь войну без изъяна; кто же фронта не нюхал, молодые или вроде Мишки юродивого, завидовали золотой цепочке медалей. Сенька же веселился ухарем. А как же иначе? Радуйтесь, соседи, солдатскому и материнскому счастью: у Матрены сын живой!

– Сеньк! – кричал   в   самосадном   тумане Дмитрий  Фролов. - Как   вепря  пальнуть,   не забыл?  Эх,  махнем  на  засидку,  разговеемся кабанчиком!.. Кутить так кутить!

Семен Груздь размахнул пятерню, обрубил дымовую завесу:

– Будет кабан! Завтра на крюке повешу... Зазываю  деревню!

– Молодец-от!.. Удачник! – шушукались бабы. – Не  пропадет за таким сыном Матрена.

– Засидку у Гремячего ключа глянем! – разошелся Семен. – Не перевелся кабан, как думаешь?

– Какой перевелся!.. Все поле, паршивцы, потравили! Наплодились, как до войны и не снилось.

Семен потер ладони.

– Мать, ружье отцово цело?

– Куды ж денется?.. Спрятала, – радостно отвечала Матрена.

Дмитрий Фролов встал с табурета, застучал деревянной ногой по конопатым от окурков половицам: 

– Пойду свое соберу!

– Не   пущу! - схватила   жена. – Чего   удумал!

Дмитрий отпихнул ее, поглядывая на при­молкших баб, цыкнул:

– От  войны  не   опомнишься!..   Шабаш! – косолапо   перенес   через   порог   деревяшку, звякнул какой-то железкой в сенцах и, длинно ругнувшись, исчез.

Утро выдалось чистым. Дорога к лесу –  через широкое, зеленеющее колосьями поле. Дмитрий приостановился на обочине:

– К культяпке никак не обвыкну!.. Не забыл, как мы с тобою?..

Он начал вспоминать весенний глухариный ток на опушке болота, ночные разговоры в шалаше, когда ждали прилета селезней к подсадной, кабанов, стадо которых прочно держалось кустарника на закраине поля. Дорога залезла в горку, затем резко нырнула в глухие заросли бузины. В воздухе повеяло вязкой, горькой волной, потом словно ушатом окатила с головы до ног душная, как в плохой бане, кислая сырость. Еще ниже лежал осинник. Дмитрий пожалел, что не взял костыль. Наконечник протеза засасывался в землю, выдавливал ржавые водяные пузыри. Левый шаг сделался еще короче, никак не поспевал за правым. Дмитрий заахал, натужно выволочил ногу из тряской кочки. Упал, схватился за осину.

– Митяй! Может, ну ее... засидку! Скрадом возьмем кабана. Следов уйма, – Семен притоптал взрытый торфяной дерн, показал в сторону. – Тут кабан  день  пересыпал.  Или,   ты сказывал,  на картошку  они повадились,   так легко на слух выйти супротив ветра.

Дмитрий куцей переступью прокарябался  через кусты.

– Не только за зверем – за тобой-то мне не угнаться!.. А ты скрадом, на слух!..

- Прости, Митяй. Не со зла!

– Не     со     зла-а... – Дмитрий     скучающе огляделся, привалился к дереву. – Сам не знаю, что про охоту заладил. На пяток лет раньше тебя из мамки выскочил, вроде уже не пацан. Винтовки   надержался –  тошно   от   стрельбы. Но  хочется зверя  глянуть!  Не  гада какого, фашиста, а нормального живого  зверюгу. Все внутрях переворачивается, как об охоте подумаю, вот как... Не понять тебе!.. В последний раз за жизнь на прицеле не человечину хочется подержать, а кабана... Будто кто-то запрягает меня под ружье!.. Хоть в последний раз!.. А там –  шабаш!

– Поохотимся... – подбадривая,    пообещал Семен. – На засидке и так можно.

– Хотел, ой хотел бы, да чую – какой из безногого дурака охотник?.. – Дмитрий полоснул   взглядом   по   протезу. – У,   паскуда! – оторвался от дерева, мучительно перебирая ногами, побрел вперед. – Доковылять бы!

Еле приметная тропка совсем затерялась в покоробленных пнях, топорщившихся из встрепанной травы заломленными шапками. С трудом миновали болото и вышли на звериную тропу. Послышались тихие, будто причмокивает кто-то во сне, всплески. Отложистый берег ручья перемолот звериными следами.

Семку удивила перемена в лесе. Высовывающиеся из земли пушистыми хвостами довоенные березки подтянулись до стройной рощицы, курчавились одинаково похоже, будто зеленые затылки ровно причесали частым гребнем. Материнское дерево дородной березы под корень припорошилось сизым лишайником. В перекрестии нижних ветвей подвязаны тесаные доски, сюда же прислони­лась лестница, сделанная из прямых тонких сосен. Казалось, лесенку только-только приставили к дереву и забыли убрать. Семен гикнул и полез вверх. Лестница тут же, затрещав, сломалась.

– Починим... – взор Дмитрия задержался на крепкой красивой березе на пригорке.

Перебрались туда. Семка размашисто вот­кнул топор в неподатливую березовую мякоть. Потряслась крона, и лес, отзываясь зычному стуку, ухнул раскатным эхом, загудел. От пота гимнастерка быстро намокла, но все равно стало весело. Приятно было чувствовать упругие, взбухающие бугры мускулов, чудилось, что само березовое сладкое тепло через топорище передается шероховатым ладоням, подогревая их. Дерево скрежетнуло слоистыми волокнами и вначале чуть дрогнуло, накренилось, а потом, сметая и калеча ветви ближних деревьев, рухнуло. Семен вытер рукавом лицо, вонзил топор в березу и так же, как она, рас­пластался на траве. Весело слушал, как отды­хает наполнившееся горячей кровью тело. В воздухе разлились запахи смятой травы, кусками сахара разлетевшейся по ней щепы. Пахли вроде бы даже солнечные лучи, текущие на делянку.