Кадры нашей любви

Глава 3

Достаю из сумки потрепанный блокнот, листаю страницы. Руки дрожат. Нахожу стихотворение, которое написала позавчера.

- Это совсем короткое, - предупреждаю я.

- Самое лучшее обычно короткое.

Читаю, почти шепотом, боясь поднять глаза:

«Октябрь рассыпал по асфальту

Монеты желтых листьев.

Город считает убытки лета,

А я считаю шаги

От остановки до дома,

От одиночества до одиночества.

В лужах дрожат фонари,

как слезы на щеках города.

А я иду домой

с привкусом осени во рту

и знаю:

что-то навсегда

закончится сегодня».

Тишина. Женя смотрит на меня так внимательно, что хочется спрятаться.

- Инга, - говорит он наконец, - это потрясающе.

- Не преувеличивайте...

- Я не преувеличиваю. Вы слышите? «Привкус осени во рту» - это же чистая синестезия. А образ фонарей как слез города... Черт, да вы настоящий поэт.

Щеки горят от смущения и радости. Никто никогда не анализировал мои стихи, не говорил таких слов.

- А теперь ваша очередь, - говорю я. - Расскажите о фильмах.

И он рассказывает. Оказывается, снимает уже два года короткометражки о современной Москве, о людях, которые ищут себя в мегаполисе. Последняя его работа о девушке, которая каждый день ездит в метро и придумывает истории о пассажирах.

- Это же почти как я! - смеюсь. - Я тоже часто фантазирую о незнакомых людях.

- Вот видите? Я же говорил - мы родственные души.

Родственные души. Фраза повисает в воздухе, и мы оба будто осознаем ее значение. Женя слегка краснеет, я отвожу глаза к окну.

За окном уже темнеет, фонари отражаются в темной воде пруда. Мы сидим здесь уже два часа, но время летит незаметно. Разговор течет легко, естественно - от кино к литературе, от творчества к жизни, от серьезного к смешному.

- А вы знаете, что ваша фамилия особенная? - спрашивает Женя внезапно.

- В каком смысле?

- Ларина - это же не только Татьяна из «Онегина». Это еще и от слова «лары» - домашние боги в римской мифологии. Покровители дома, семьи. Может, поэтому вы так тонко чувствуете душу мест, людей?

Я смотрю на него с удивлением:

- Откуда вы знаете такие вещи?

- Увлекаюсь этимологией. Имена и фамилии многое говорят о человеке. Инга, например, - скандинавское имя, означает «охраняемая Ингом». Инг - это древний бог плодородия и мира.

- Получается, я богиня плодородия? - смеюсь я.

- Духовного плодородия, - серьезно отвечает он. - Вы же создаете красоту из слов.

Опять эта серьезность, этот внимательный взгляд. Я не привыкла к тому, что меня так видят, так слышат. Обычно люди общаются со мной как с милой, но немного странной девочкой. А он говорит со мной как с равной, как с творцом.

- А что означает Евгений? - спрашиваю я, чтобы сменить тему.

- «Благородный», - он усмехается. - Не знаю, подходит ли мне.

- Почему не подходит?

- Ну я же из обеспеченной семьи, у меня есть связи, возможности. Многие считают, что мне все достается легко.

- И достается?

Он задумывается:

- Возможности - да. А вот понимание, настоящее общение... - он смотрит на меня, - это нет. Знаете, как сложно найти человека, с которым можно говорить не о тусовках и связях, а о Тарковском и Бродском?

- Представляю, - киваю я. - У меня похожая проблема, только с другой стороны. Меня считают слишком серьезной, слишком погруженной в себя.

- А вы погружены?

- Наверное, да. Мне комфортнее в мире книг и стихов, чем в мире людей.

- И как же я туда попал? - спрашивает он тихо.

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю в его темные глаза и не знаю, что ответить. Как объяснить, что с ним все по-другому? Что с ним я не чувствую себя странной или неуместной? Что впервые за долгое время мне хочется говорить, делиться, открываться?

- Не знаю, - отвечаю я честно. - Может, потому что вы тоже немного не от мира сего?

- В каком смысле?

- Ну, обычные двадцатилетние парни не цитируют Бродского в метро и не рассуждают об этимологии имен.

Он смеется:

- Точно. Но знаете что? Мне нравится быть не от мира сего, особенно если этот мир мы можем делить на двоих.

Я чувствую, как краснею, и прячу лицо за чашкой капучино.

- Хотите еще кофе? - спрашивает он, заметив мое смущение.