Кадры нашей любви

Глава 5

Утром я просыпаюсь раньше будильника с каким-то странным ощущением, будто мир стал ярче, а воздух слаще. Только потом вспоминаю: сегодня съемка. Сегодня я увижу Женю.

Стою перед открытым шкафом и понимаю, что понятия не имею, что надеть для съемок документального фильма. В конце концов выбираю то, в чем чувствую себя собой - темно-серое платье-свитер, высокие сапоги и свое любимое винтажное пальто. Волосы оставляю распущенными.

В институте весь день не могу сосредоточиться. На семинаре по сценарному мастерству преподаватель разбирает диалоги, а я думаю о том, что буду говорить в кадре. На лекции по истории кино обсуждают неореализм, а я представляю, как буду читать стихи перед камерой.

- Ларина, вы с нами? - окликает меня преподаватель.

- Да, конечно, - краснею я, возвращаясь в реальность.

- Тогда скажите, в чем особенность операторской работы Феллини?

Каким-то чудом выкручиваюсь, отвечаю про субъективную камеру и поэтичность планов. Но мысли все равно где-то далеко.

После пар выхожу из института и сразу же вижу его. Женя стоит у входа с камерой на плече и треногой в руках, разговаривает с каким-то парнем. Увидев меня, улыбается той особенной улыбкой, от которой у меня подкашиваются ноги.

- Готова стать звездой? - спрашивает он, подходя ко мне.

- Готова сбежать, - отвечаю я честно.

- Поздно. Оборудование уже настроено, оператор ждет. Знакомься - это Сережа, мой друг и правая рука.

Парень машет мне рукой:

- Привет! Женька о тебе уже все уши прожужжал.

- Сережа! - одергивает его Женя, и я с интересом отмечаю, как он слегка краснеет.

- Что именно он говорил? - спрашиваю я, чувствуя, как играю в какую-то новую для себя игру.

- Что ты гениальный поэт и что...

- Сереж, может, поедем? - прерывает его Женя. - Света на улице осталось часа два максимум.

Едем на старый Арбат в Сережиной машине. Я сижу на заднем сиденье, слушаю, как они обсуждают технические детали съемки, и пытаюсь унять дрожь в руках. Блокнот со стихами лежит у меня на коленях как талисман.

- Волнуешься? - спрашивает Женя, повернувшись ко мне.

- Ужасно.

- Это нормально. Все волнуются перед камерой. Главное, забыть о ней и просто разговаривать со мной.

- Легко сказать.

- А ты представь, что мы снова в том кафе. Только вместо капучино у тебя в руках блокнот.

Машина останавливается возле старинного дома на Арбате. Женя ведет нас через арку во двор, и я замираю от восторга. Это не двор - это декорация к фильму о старой Москве. Мощеная брусчатка, кованые фонари, желтые листья кленов, засыпавшие скамейки. В углу двора - старинный особняк с облупившейся лепниной, и даже облупленность эта кажется нарочитой, художественной.

- Здесь жил когда-то известный издатель, - рассказывает Женя, пока Сережа устанавливает камеру. - В начале века тут собирались поэты. Говорят, бывал даже Блок.

- Правда?

- Не знаю, - смеется он. - Но красивая легенда, согласись.

Сережа машет нам рукой:

- Готово! Можно начинать.

И вот я стою перед камерой, держу в руках блокнот и понимаю, что забыла, как дышать. Объектив смотрит на меня немигающим глазом, красная лампочка горит.

- Инга, - говорит Женя мягко, - посмотри на меня, а не на камеру.

Перевожу взгляд на него. Он стоит рядом с Сережей, и в его глазах такая поддержка, такое тепло, что дыхание постепенно выравнивается.

- Расскажи, как ты начала писать стихи, - просит он.

- Я... - голос дрожит. - Я не помню, когда начала. Кажется, всегда писала. В детстве складывала рифмы про кота, потом про дождь, потом... Ну а потом поняла, что это не игра, а необходимость.

- Необходимость?

- Ну да. Как дышать. Если долго не пишу, начинаю задыхаться от невысказанности.

Женя кивает, и я вижу, что он понимает. Это придает смелости.

- А что для тебя поэзия? - спрашивает он.

- Поэзия - это... - я задумываюсь, ищу слова. - Это способ поймать мгновение и сделать его вечным. Это попытка сказать то, для чего обычные слова слишком грубы. Это...

Останавливаюсь, боясь показаться пафосной.

- Продолжай, - подбадривает Женя.

- Это единственный язык, на котором можно разговаривать с одиночеством.

Тишина во дворе становится почти осязаемой.

- Прочитай что-нибудь, - просит Женя тихо.

Открываю блокнот, листаю страницы. Вчерашнее стихотворение про осень кажется слишком личным. Нахожу другое. Про этот город, про то, как Москва умеет быть жестокой и нежной одновременно.

- Это называется "Московские дворы", - говорю я и начинаю читать:

"В московских дворах живут привидения -