Кафе «под дубом»

Октябрь. Глава первая. Иван Сергеевич про погоду

В половине восьмого Вера открыла кафе и впустила октябрь.

Октябрь стоял у двери два часа — от темноты до серого света — и, кажется, обиделся, что его так долго держали. Ввалился весь сразу, с мокрыми листьями, с запахом железной дороги, с дальним гудком электрички из Москвы. Полкан Ефимыч, спавший на стуле у окна, открыл один глаз, оценил октябрь, закрыл обратно. С октябрём он был лично знаком уже несколько лет и не считал нужным каждый раз вставать.

Вера стояла на пороге секунду дольше, чем нужно. Смотрела на дуб.

Дуб был старый. Старше кафе, старше дороги, старше городка, который собрался вокруг вокзала в тридцатых. Дуб помнил, как тут было пусто. Вера тоже помнила — не этот конкретный пустырь, но похожие, много, и все они однажды кончались тем, что приходили люди и что-нибудь строили. Сейчас вокруг дуба стояли: кафе с неоновой вывеской «Под дубом» (буквы делал в девяносто шестом мастер из Электростали, пил, но честный), асфальтовая площадка, пять машин, мусорный бак и фонарь, который Вера в этом году ещё не зажигала с утра, но скоро придётся.

Дуб был жёлтый. Не золотой — жёлтый, как старая открытка. Несколько листьев лежали на крыльце. Вера один подняла, посмотрела, положила в карман фартука.

— Доброе утро, — сказала она дубу.

Дуб не ответил. Он никогда не отвечал, но это ничего не меняло.

Вера зашла внутрь, повесила куртку, надела фартук поверх и пошла включать кофеварку. Кофеварка была большая, итальянская, восьмого года, и Вера её любила. У кофеварки был характер: по понедельникам она капризничала, по средам работала идеально, а по субботам, если на улице шёл дождь, могла обидеться и не нагреться. Вера её за это давно прозвала Глафирой Фаемовной — итальянка, дама с характером. Сегодня был понедельник, и Вера заранее начала её гладить ладонью по боку.

— Ну, Глафира Фаемовна, — сказала она. — Ну не надо. У нас сегодня Иван Сергеевич, ты же знаешь.

Кофеварка помолчала и зашипела — как кошка, но добрее. Это был хороший признак.

Полкан Ефимыч, услышав, что разговаривают не с ним, перевернулся на другой бок и демонстративно вздохнул. Вера подошла, почесала его за ухом.

— Полкан Ефимыч, имейте совесть. Глафира Фаемовна старше вас.

Полкан Ефимыч имел на этот счёт своё мнение, но молчал.

В восемь четырнадцать Вера достала из печки противень с булочками — корица, мак, творог, — и расставила их под стеклом. Маковые пошли в первый ряд: одну из них через минуту купит Иван Сергеевич, а Иван Сергеевич всегда брал ту, которая стояла слева.

В восемь пятнадцать ровно открылась дверь. Колокольчик звякнул так, как звенел уже одиннадцатый год: коротко, без энтузиазма.

— С добрым утром, — сказал Иван Сергеевич, не глядя на Веру. Он никогда не смотрел на неё в момент приветствия — это была у него такая особенность, или вежливость, или защита, Вера не уточняла.

— И вам, Иван Сергеевич.

Он снял шляпу — у него была настоящая шляпа, серая, фетровая, такие перестали носить лет сорок назад, — повесил на крючок, прошёл к своему столу у окна, сел. Полкан Ефимыч, не открывая глаз, чуть подвинул хвост: уважение, оказанное только троим в этом кафе.

Вера налила чёрный кофе. Положила маковую булочку из левого ряда. Принесла.

— Сегодня, — сказал Иван Сергеевич, глядя в окно, — небо как промокашка. Кто помнит, что такое промокашка.

— Я помню.

— Ну вы-то да.

Это была его сегодняшняя фраза про погоду. Вера улыбнулась — внутрь себя, не наружу, чтобы не смутить Ивана Сергеевича, — и пошла обратно к стойке. У Ивана Сергеевича был сорокаминутный ритуал, в который не следовало вмешиваться.

В восемь двадцать две зашла Маша, уронила рюкзак, сказала «доброе» и убежала в подсобку переодеваться. Маша работала три-четыре смены в неделю, утренние и вечерние перемежались, и в утренние смены она всегда опаздывала на семь минут и всегда говорила «доброе», как будто это было полное предложение. В остальные дни она училась — на филфаке, на заочном; готовилась к январской сессии плохо.

В восемь тридцать Тамара Леонидовна прошла мимо окна — её маршрут шёл мимо кафе, в библиотеку, где она уже не работала, но куда заходила каждое утро, потому что новая заведующая боялась её и поэтому не выгоняла. Тамара Леонидовна заглянула, увидела Веру, кивнула, пошла дальше. Вечером зайдёт.

В восемь сорок пять появился первый случайный — мужчина с чемоданом, командировочный, торопится на восьмичасовую электричку, которую уже пропустил. Заказал капучино навынос, выругался себе под нос, ушёл. Вера налила, дала, не стала говорить, что следующая через двенадцать минут — он узнает сам, когда успокоится.

В восемь пятьдесят пять Иван Сергеевич доел булочку, допил кофе, встал. Положил на стол ровно столько, сколько стоил завтрак, плюс пятнадцать рублей сверху — всегда пятнадцать, ни рублём больше, — надел шляпу, кивнул Полкану Ефимычу (Полкан Ефимыч кивнул в ответ, не открывая глаз), повернулся к Вере.

— Вера.

— Да, Иван Сергеевич.

Он постоял секунду. Потом сказал:

— Сегодня странный день будет.

И вышел.

Вера осталась стоять с тряпкой в руке. За одиннадцать лет Иван Сергеевич не сказал ей ничего, кроме фразы про погоду и «спасибо». Это было первое отступление от ритуала.

Маша из-за стойки спросила:

— Что он сказал?

— Что день странный.

— Он откуда знает?

— Он железнодорожник. Они знают.

Маша посмотрела на неё, не уверенная, шутка это или нет. Вера и сама не была уверена. Она пошла к окну, где сидел Иван Сергеевич, протёрла стол. Под салфеткой лежал листок — вырванный из календаря, октябрьский, шестое число. Иван Сергеевич никогда ничего не оставлял. На листке его почерком — стариковским, наклонным, очень аккуратным — было написано:

«Если что — я в шестой квартире. Журавлёв знает.»

Вера сложила листок, положила в тот же карман фартука, где лежал жёлтый лист с дуба. Подумала. Потом сказала Полкану Ефимычу: