Как белый теплоход от пристани

2003, Март (5)

21 марта, пятница

Мне приснилась женщина. С усами.[12]
——————
[12] Кстати, недурственное начало для рассказа. Или даже романа. Только вслушаться: "Мне... приснилась... женщина... с усами..." Песня! (А.С)
——————

Думаю, что не женщина всё же, а девушка. Почти девочка. Разница принципиальная, ибо усы её только-только зарождались и созревали на ней с напором агрессивных подростковых прыщей. Началось всё с еле-еле различимого пушка над верхней губой, но уже через несколько мгновений её невинные уста и бледные щёки были полностью сокрыты под пышной, как три беличьих хвоста, чёрной меховиной.

Девочка стояла в белой фате под руку с каким-то офицером (безусым, кстати, но в аксельбантах) и смотрела на меня молча, без движений, как полоумная. Я в свою очередь тоже смотрел на неё и тоже молчал. Но не из полоумия отнюдь, а потому что в минуту столь мохнатого позора мне совершенно нечем её было утешить. И приглашённые тоже молчали. Застыли восковыми манекенами и ждали, чем кончатся наши с нею встречные, монументальные гляделки. Такой тишины, как той на свадьбе, не бывает даже на похоронах! Подавля́ла тишина, поглоща́ла. А её усищи, пользуясь оцепенением гостей, упрямо лезли дальше. Они уже цеплялись за воздух, точно фасоль, поднялись вверх и разрослись по пространству, как ветвистые гирлянды, будто углём нарисованные детской рукой.

Ассоциация с поминками прилипла к сознанию, как стафилококк на кожу, и превратила забавный сон в кошмарный. Я похолодел. Повинуясь второму закону Ньютона, со лба к моему подножию устремились борзые капельки пота.

Говорят, молчание – золото. Вот и наше безмолвие явно принадлежало к чему-то ценному, потому что постепенно материализовалось в гору свадебных подарков. Я пригляделся: все они были на моё имя. Но распаковывать их бросился почему-то женишок. Делал он это второпях – некрасиво, жадно и опять-таки пугающе молча. И пока мы с усатой девственницей бестолково молчали друг на друга, её суженый переломал всё, что должно было работать, и надкусил всё, что можно было съесть. Помню, я был против его такого поведения. Факт с подарками причинил мне, впечатлительному, желчное расстройство. Молодая же, будто ни при чём, вовсе утаилась под сенью надгубного боа, раскинувшегося, как пальмовые ветви.

Страшный сон длился недолго. Но за каких-нибудь пять–шесть минут подо мной на простыни успело скопиться граммов двести убедительной, солёной влаги.

А потом на меня напала голодная муха, и я проснулся. Подумал о том, что с четверга на пятницу сны, как говорят, сбываются, и с тягостным чувством вслух пропел: «Мне приснилась женщина с усами»...

23 марта, воскресенье

Толоконников меня одарил швейцарским шоколадом. Срок его годности, правда, истёк ещё два года назад, и теперь прыщи на руках повылазили, и задница расчёсана до крови, но зато сколько углеводного питания для мозга! Я даже почувствовал, что начал умнеть. После подзатыльника за сигарету такого не чувствовал, и вдруг такое!.. И то здесь решу какую-то загадку, то там откроются на что-то глаза. Утро перестало быть тёмным, и понеслось:

Микки? — Маус. Джон Бон? — Джови! Да здравствует мыло? — Душистое! Ху из он дьюти? — Тудэй!..

На работе продолжилось: «Добрый доктор Айболит? ― Он под дéревом сидит», ну конечно! Вернулся с работы, сел за пельмени, взял в руку вилку, взял в руку нож. Хм, подумал, а всё-таки, если откровенно, если без дураков, Лáндон из зе кэпитал оф Грейт Британ или не́ из зе кэпитал оф Грейт Британ?.. Внезапно пришло озарение. Я осознал! Я осознал причину своей отчуждённости. Почему мне, если и хочется поговорить с кем-то, то скорее с лошадьми, как делает Ира, нежели с людьми, как это делал Женька. Я ухватил причину за кончик, я потянул её, как ниточку, и вытащил, разумеется, клубок. Даже не клубок, а целую обмотку, укатавшую меня, словно кокон. Это значит, что процесс пошёл. Я перерождаюсь. Но, боюсь, что не в бабочку. А в мерзкую, ядовитую гусеницу с вонючей утробой.

Это значит, что настала пора в жизни что-то менять. Кардинально и незамедлительно. И начать лучше с главного, а главное в наше время – это работа. Думаю, что потеряю не много, ибо, первое, работа и без того, как правило, самая переменная величина в системе социальных уравнений; а во-вторых, если там оставаться, то можно уже сейчас писать о себе некролог, ибо до самого конца ничего не изменится: то же болото, те же хором орущие жабы, та же гниль и зараза, тот же погибельный субстрат государственной службы. Наглотавшись тины, реагирую на неё спазмами желудков. Сказать, что уже тошнит от неё – не сказать ничего. Выворачивает.

Это всё, конечно, образность, но за нею стоит и самым незначительным дуновеньем колышется то, что вполне можно пощупать руками. А именно – моя тонкая, блин, натура, алчущая гармонии с окружающим миром. Это и сам окружающий мир, готовый с «натурой» на диалог при определённых условиях. А условия просты и незатейливы, понятные даже кухарке: творческая реализация, душевное равновесие и материальное благосостояние. (Фи, какие протокольные слова я произношу!)

Творческая реализация – это больная тема, о ней распространюсь немного позже, выслушав ещё пару рецензентов. Морально как-то помогает держаться эпистолярная дрожь, а материально – журнальные заказы. Разумеется, этого мало, чтобы планировать жизнь, но – баста!

Всё!

Решил!

Менять работу!

Уходить, уносить себя, спасаться бегством!

Жребий брошен – и я завтра же без оглядок переступаю через Рубикон[13]. Впрочем, если б это было так просто...
-------------------------
[13] Рубикон – небольшая река на Апеннинском полуострове к северу от Римини. До 42 г. до н.э. служила границей между Италией и римской провинцией, а также символом условной или реальной границы, последствия пересечения которой с армией нельзя предсказать и предотвратить. Через Рубикон перевёл свои легионы Юлий Цезарь, несмотря на запрет римского сената. В результате этих действий разгорелась гражданская война между, по итогам которой Цезарь овладел Римом. Крылатая фраза «Перейти Рубикон» означает готовность к решительным действиям. (С.О)