Как белый теплоход от пристани

2003, Апрель (6)

19 апреля, суббота

Что такое?

Где причины и где следствия?

Я всегда относился сдержанно к своим способностям, оценивал их объективно, если и заявлял о них, то без ложной патетики. Как же так вышло, что в итоге эта пресловутая оценка оказалась завышенной и не соответствует конкретно моей, чёрно-белой, действительности?

Проанализирую, пожалуй, ситуацию в триста шестьдесят пятый раз.

Танцую я неплохо, это факт – всё-таки десять лет отдал хореографии. Целуюсь тоже вроде бы терпимо – и здесь сказался определённый стаж. Тосты и поздравления произношу – заслушаешься и, заслушавшись, разрыдаешься от умиленья. Но – сочиняю!..

«Ах! Новое слово в литературе!» – на этом удобрении я возрос и укрепился. А теперь, запущенный без внимания, ощущаю, как под меня подкапывается комплекс непризнанного гения. Разрыхляя основание, на котором я, такой пышный и цветущий, ещё, казалось бы, недавно стоял уверенно и твёрдо, он, как крот, орудуя зубами и когтями, сначала прервёт ток полезных минералов, принуждая к утрате сил и отчаянию, а потом уж и последней влаги лишит, и можно будет попрощаться с остатками здравого ума.

Я привык считать себя ни много, ни мало способным литературным автором, и решил, что стóит только пальцами щёлкнуть – и к моим ногам сбегутся и падут легионы издателей, критиков и литературоведов. И, главное, откуда во мне взялось столько детской самонадеянности? В чём истоки этого наивного энтузиазма? Я, человек скептический и меланхоличный, этого не понимаю. Хочу разобраться.

К поискам читателей я подходил избирательно, тщательно и дотошно определяя, насколько они компетентны и могут ли быть непредвзяты в оценке ещё никем неоценённых творений. И ни разу моя истерзанная машинопись не попадала в случайные руки – всё это были развитые, созревшие, самодостаточные личности. Индивидуальности – сказать иначе. Были среди них и циники, и грубияны, которые скорее удавятся, чем позволят себе быть сладкоголосыми льстецами. Действуя отчасти самостоятельно, отчасти по рекомендациям, мне удалось-таки собрать неплохую читательскую картотеку, где в полях для заметок значились крайне доброжелательные, а иногда восторженные отзывы. Такие, что даже меня, человека осторожного и местами неприступного, они повергали в смущение. Публика произносила подчас такое, что я даже стесняюсь воспроизвести. Самым скромным из всего, пожалуй, было: «мальчик явно одарённый» и «несомненный талант». И ладно б то говорили какие-нибудь дилетанты. Так ведь нет же – по большей части всё искушённые в литературе люди: и журналисты, и литераторы, и критики, и публицисты, и актёры. И режиссёры с мировым именем даже! Хвалили, подбадривали, наказывали всенепременно издаваться, обещали помочь. Одним словом – развращали.

Я человек не пафосный. Положительная оценка моих трудов меня только стимулирует. И, чтобы оправдать доверие, я с ещё бóльшим усердием засел за работу над собой. Я развивался и, как мог, повышал уровень своего мастерства. Дошло до того, что я уже легко мог обнаружить недостатки у, казалось бы, безупречного Чехова. Философские поиски Достоевского воспринимались мной надуманными и «высосанными из пальца». С Набоковым и О'Генри я спорил по части динамики. Уровень метафорических оборотов и эпитетов великолепных Ильфа и Петрова теперь не казался мне таким недостижимым. Авторитет нобелевского «Доктора Живаго» вообще перестал для меня существовать. Словом, благоговея перед учителями, я старался превзойти их, избегая недочётов.

Между тем мои первые опусы, снискавшие сдержанный восторг аудитории, уже не шли ни в какое сравнение с плодами более поздних стараний. Читатели теперь не позволяли себе снисходительного тона и оценивали мой творческий рост с отцовской серьёзностью.

Но, слава богу, есть в моём шкафу такие старые, проверенные временем скелеты, как беспристрастность и самокритика. Именно они, корча рожи перед зеркалом, не позволяли мне собой залюбоваться. Именно они, повиснув на плечах, не позволяли самомненью моему разогнаться. Оценочное видение собственных успехов блистало непредвзятостью. Если б мне так долго и настойчиво не внушали, что – пора, брат, я бы ещё пару земных шаров обошёл, прежде чем ступить на порог издательств. Но я сделал этот шаг. И чем всё кончилось? Вернее, с чего началось? Собственно, пардон муа за каламбур, кончилось началом: любезно поблагодарив, издатели, как один, не соблазнились. Аромат невнятных формулировок отказа сквозил анализом конъюнктуры книжного рынка. Проще говоря, в формате моих авторских свершений не проглядывала успешная коммерческая реализация. Но временами портил воздух и критический вердикт: «Бездарно».

Строчки, над которыми содрогались от смеха самые угрюмые и отпетые филантропы, которые окроплены слезами самых чёрствых и непробиваемых флегматиков, из которых, по сути, и выткана вся канва моих произведений, остаются «в столе». От напряжения стол уже разбух и вот-вот треснет, словно бабкино корыто из сказки.

Может, мне следует прекратить все эти игры? Но я не знаю, как по-другому могу быть сам себе интересен. Да, главное, и не хочу знать. Литература стала смыслом моей жизни, её оправдательным мотивом. Она – моя ранняя старость, моя запоздалая молодость. Она – моя страсть, моё доверие, мой апломб. Моё опустошение, моя настороженность, моя безнадёжность. Я влюбился в неё, как, должно быть, влюблялся Петрарка.

И, как несчастный влюблённый, я тоскую, терзаюсь предвестием ошибок, изнываю от желания припасть губами хотя бы к руке.

Литература обольстительна, словно сердцеедка. Эта ледяная бестия все соки сосёт из тебя! Она доводит тебя до исступления, до дрожи, до боли в груди, чтобы потом упиться своей властью непревзойдённой любовницы, потребовав с тебя, вконец измождённого, всего на свете. И ты пожертвуешь ей всё на свете из страха вдруг её потерять. Ты становишься зависим, как сексуальный раб, от тех мгновений, когда она позволяет тебе к ней прикоснуться. А потом она приносит тебе ребёнка. Всегда внезапно и всегда незаконного. Но – больные и здоровые, послушные и капризные, умнички и остолопы – в каждом из них заключён твой генетический код, твоё послание миру. Ты смотришь на них и умиляешься, если они удались. Ты поистине горд, если, подрастая, они превосходят тебя самого.